Перейти к содержимому

Вчера…. Вчера был дождь… Он не шёл, он — Был. Он неспешно медитировал своей неизбывностью. И он был моим настроением, моим ощущением необратимого вселенского опрокидывания в несуетливо стерегущее нас Ничто. И он был почти всю жизнь, он был почти Жизнь. И я её жил. Благодарно и послушно, безсуетно и безотложно — изумлённо. И не было алчности и сокрушения о безвестно канувшем бытии!

Во мне звучала Вечность, но она не согревала исстылую душу… Израненная Абсолютом бренная сущность аморфно изливалась в банальные пси-формы изменённого сознания — нервные окончания уже вот-вот почти ощущали неотмирную обитель, заполненную невообразимым Покоем и ничем несмущаемым Знанием, согретую… запахом настоявшихся щей, предчувствием Безусловного грядущего и… молочно-невинным теплом бесстыжего женского тела, вызывающе-безхитростного в своей нарочито-простодушной наготе. Наготе вечной правды этого мира. Хотелось тесноты тел и обжигающего жара нетерпения…

…Томление захачивания всё отчётливее приобретало запах жареного стейка… Готовка пищи для сомы — совсем не то же, что поиски смысла для неупокоенной мысли…

Плита невозможно шипела истёкшим жиром чужой безвременно истаявшей плоти и косоглазо подмигивала подслеповатой лампой индикации, но тщетные плоды её уже безвозвратно скатились на обочину внимания…

<Далее выпущено внутреннею цензурою>

Одна ложь — жизнь в её нынешней цивилизованной самоорганизации — закономерно порождает другую, ещё бо́льшую ложь — смерть...

Не каждый Человеком доживёт до середины своей жизни.

Для каждого человека существует группа товарищей, готовая подписаться под некрологом о нём. :-(

Итак, субъект живёт до тех пор, пока в его окружении не сформируется целевая группа товарищей.

«Самое дорогое у человека — это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…».

Николай Алексеевич, ориентируясь на своё героическое окружение, предполагал «естественное» проявление в людях того же нравственно высокого напряжения жизни, в котором жил и он сам, и потому… невольно «обдёрнулся»… Ибо много таких, цивилизованно образующих великие толпы и даже целые этносы, которым ничуть не стыдно и не больно — не только за своё бесцельное существование, но и за очевидную греховность жизни, за явленное зло, которому они попустительствовали или в котором даже соучаствовали. Им, пребывающим в откровенном самодовольстве, искренне невдомёк, что прежде, чем что-то сделать, произвести какое-то телодвижение, можно и нужно сопоставить это предполагаемое действие с культурной традицией и нормами, можно и нужно оглядеться — нет ли окрест кого, кому это предполагаемое действие создаёт барьер бытия…

Поэтому, истинная формула теми же словами, несколько иная: жить нужно так мучительно больно, чтобы не было бесцельно прожитых дней.

Это действительно больно и мучительно трудно — почти невозможно. Потому что это уже подвиг — не отдельный акт, а сама жизнь (известная мудрость гласит, что умереть в подвиге трудно, а жить в подвиге — невозможно).