Перейти к содержимому

Ответ на вопрос о возникновении жизни на Земле, научно упорно высекаемый анализом косной породы бытия, по сути, ничего не решает, а только взвинчивает постановку проблемы до более общего, причинного вопроса: о возникновении жизни как таковой вообще, в поглотившем и учинившем нашу планету мироздании...

Минует год, и в океане вселенского бытия, там, где был я — уже иной, а я уже вместо своего предшественника... Годичные круговые волны — предписанные циклы — планетного живого вещества. И вот, новоявленная личность, невольно кружась в спирали циклов, уже унесена далеко в открытый и безбрежный океан непрерывно длимого бытия. И ей уже ни за что не вернуться назад, на берег своей жизни и судьбы, на разноцветный и тёплый песок детских впечатлений, к защищённости и восторгу «домашних лет»...

...Вместо свежего дыхания юной жизни и безгрешного явления молодости — безобразные лики немощной старости и смрад надвигающейся смерти...

Материя ветшает, душа утомляется, личность истирается о нематериальную субстанцию бытия и незримо изнашивается...

Если у меня есть Ангел-Хранитель, то он, скорее всего, мальчишка лет 12-13-ти, рассеянный, аутично-нетутошний, как и я нередко «бывавывал»…

С плохо отмытым лицом; с неотфокусированным взглядом, отсвечивающим и неискушенной чистотой невинности, и, одновременно, мудростью утомленного знания; с несинхронизированной рефлексией.

С глазами, бесконечно глубинеющими нездешностью, но врасплох озадаченными созерцанием сюжетов явленной действительности и потому исполненными немого вопрошания.

С приоткрытым ртом в растерянной, несозрелой, однажды забытой и уже полуистёртой улыбке, заблудившейся на неуверенно прикушенных губах, провокационно набухших каким-то непреодолимо-простейшим, извечно безответным вопросом.

С отстранённо-озадаченным видом — невероятным со-явлением любопытствующей наивности детства, сомнения искусного творца и ехидства умудрённого опыта — феноменов, благодатно застрявших между мирами должного и сущего.

Ну и, конечно же, с солнечно-вырыжинными, ни разу не причёсанными волосами. И еще — его лицо тоже в щедрых огненно-рыжих брызгах солнца.

Вот, наверное, это он и есть. Или же тот, чей призрак-явление однажды случайно распознало моё за-сознание в быстро-мимонабегающей волне бытия.

Его непорочно-белые крылья, озарённые жизнерадостно-розовым золотом солнца, уже трагически опалены пеплом моих легкомысленно утраченных надежд и напрасных иллюзий.

Он никогда не носит рубашки, и его живот насквозь исцарапан и чумаз от постоянных — затяжных и упорных — битв за меня: да, ему приходится пачкаться об твердь бытия земного. И это — самая надёжная твердь моего пребывания в этом — я точно знаю, уже вычислил — совершенном-совершённом (Господи, уже? А я?) мире! Желание (а и способность-то?!) сказать за это «спасибо» — уже самое преизбыточное и дерзкое исполнение самых невероятных обетований!

Да! И он, конечно же, в невозможно рыжих (а как ещё можно оптимизировать эту продырявленную пивными пробками усерённую экзистенцию?) шортах, криво-набекрень нацепленных на его бёдрах с неразношенными и почти что святыми ногами — босыми и ржавыми от налипшего, беспечно-рыжего же, песка моих несбыточных ожиданий.

А что он умеет и чем занимается? Хм… Он же — Ангел! Это знание нам недоступно…

Ибо это твердь бытия уже небесного

Граждане, пребывая в текущем эоне бытия, сохраняйте невинность!