Перейти к содержимому

Иногда возникает «соблазн унтерменша»: обратиться букашкой, беспечно, не сознающей своих дней, решать букашечные вопросы обретенной букашечной жизни и смерти.
Это священное неведение и псевдобеспечность, в масштабировании примитивных ощущений на психическую архитектуру, равновелики счастью «добропорядочного обывателя»?
Противоречие в том, что такая осчастливленная жизнью букашка не может артикулировать саму мысль о счастье. Как, впрочем, и о самом своем существовании… Ибо она не способна на дерзкое «Азъ».

Переход в эру постгуманизма возможен и осуществится тогда, когда всякая тварь — не только человек, но всякая букашка, пчёлка, червячок и любая другая биоформа жизни — обретет мировое сознание замысла Божия и вселенскую радость соучастия в нем.
Это деятельное откровение, обретение и исполнение истинно христианской мировой сострадательности человека и всего живосущего, способного к целостному восприятию разумного всеединства и к должному сопричастию явлениям Божьего мира.
И тогда, в творческом выражении и раскрытии всемирно-природного сочувствия сбудутся чаяния Франциска Ассизского, видевшего живую душу братьев по жизни в каждом явлении природы…

Если я раздавил букашку и ощущаю, что от этого замысел Божий о мире и человеке (и букашке) исказился, то… для меня это так и есть, неукоснительно и безусловно! Ибо нарушен «большой» мир «в малом сем», — и мой мир катастрофически зашатался и стал рушиться в Вечности…

И это уже не отменить, не исправить, не переделать!!! Вечность педантично приходует, протоколирует и старательно наследует даже все случайное, ошибочное, закрывая недостойным врата для радости безгрешного бытия вне времени?

…Сочувствую дождю, скорбящему в опозоренных зимой голых ветвях покинутых деревьев; распознаю тревогу и грусть неприкаянного ветра, мятежно-беспокойного, заблудившегося в прямоугольных карманах урбанистического пространства беспамятного мегаполиса; соучаствую букашке, уверенно несущей бремя своего призрачного бытия; сопереживаю природе, тоскующей в неосознаваемой вечности и ликующей в ее осколочных мгновениях неугасимой жизнью…

Эти впечатления коррелируют (увы, с отрицательным знаком) с благостным ощущением всеединства, которым пропитаны строки Баратынского:

С природой одною он жизнью дышал,
Ручья разумел лепетанье,
И говор древесных листов понимал,
И чувствовал трав прозябанье;
Была ему звездная книга ясна,
И с ним говорила морская волна.

Букашка ничего не знает о жизни… Но живет!

Возможно — целомудренно, и даже — счастливо (по букашечным ощущениям)!

Непременное дление жизни и есть главный закон и смысл жизни.