Перейти к содержимому

В чудесном детстве мы так пронизаны стихийным чувством совести, что наши неопытные, случайно-невольные грехи с избытком возмещаем нашей небесно-изначальной, от рождения благостно вверенной нам Богом непорочностью.
В отчаянной молодости мы так безрассудны, что наши искренние благомысленные намерения и добродетельные поступки безмятежно легкомысленно и гедонистически щедро разбавляем греховными проявлениями нашей натуры.
В зрелом возрасте мы настолько опытны, что уже отчетливо различаем, что есть грех и в чем заключается добронравность, устанавливая компромиссный, эмпирически оптимальный баланс этих антиномически противоборствующих начал.
В преклонном возрасте мы столь измождены жизнью, что само существование оборачивается и благой немощью греха, и горьким бессилием благого деяния. Но и сама немощь для эволюционно автономного существа есть (и именно так, неизбежно, будет осознана!) природный грех, который затмевает всякую мыслимую добродетель.

Возможно, Господь прощает заблудшего, изымая его душу из телесного обращения, и тем самым освобождая от бремени ошибок, грехов и страданий земного бытия… Смертосущное милосердие.
Других, напротив, наказывает, сохраняя злободневное долголетие в мучительной немощи тела. Живосущная кара.

Лучшее лекарство от немощной деменциозной старости — болезнь, в неизлечимой форме и смертельной дозировке.