Перейти к содержимому

Привычно отдаёшься самодержавной логике и власти повседневного хода жизни, в размеренном течении которой иной раз — внезапно и беспричинно — прорывается какой-то неведомый поток. И в один неизмеримый, непостижимо полный миг оказываешься поглощён и унесён, почти утоплен сумасшедшим этим потоком, в котором тонуть и захлебываться от упругих и настойчивых струй разнокалиберных ощущений, впечатлений отчего-то сладко и желанно. И полная неуправляемость этим потоком, признание его «чужой» природы и причинного источника.

В нём в грандиозный коктейль смешаны разнородные ощущения: предугадывание Вечности вперемежку с осознанием конечности и бренности; чувство вселенскости и, одновременно, принадлежности земному пласту реальности; космогонический восторг, который не должен быть ве́дом ни одному земному, но в этот миг почему-то просочившийся в неполномерное восприятие Мира, и — тут же — непонятная грусть, почти печаль, рождающаяся сама по себе из какого-то родника сверхвосприятия очевидной реальности и сокрытой гиперреальности; боль бытия и неудержимая радость предчувствуемого сверхбытия… Это жадное впитывание и образов горнего, и зарисовок дольнего…

Воспринимаешь всё словно одним каким-то гиперчувством — одновременно, полно и, самое возмутительно-прекрасное — совершенно непроизвольно: и объятия тёплого ветра, и обострившиеся запахи, звуки обступившей реальности, и цвет темнеющего неба, отчаянно подсвечиваемого дерзкой луной на ущербе своего извечного цикла. Ощущаешь себя не конкретным существом, человеком, а некоторым вынужденным регистратором, точнее — свидетелем нечаянно приоткрывшегося узора бытия, проявления нетленной «механики» Сущего…

В эти благословенные мгновения в психологически размерностную бренность просачиваются явления иных измерений Сущего. Через переживания здешнего сквозит ткань чувственности бытия иного, неизмеримо высшего порядка. Там всё Благостно и Истинно; там Гармония, Любовь и Красота явлены в такой сияющей полноте, которая непостижима и не достижима в нашем суженном нашими же возможностями виде.

Это сюжеты пространственного мира или обетования надпространственного? Это явь ветхой земли или просветы нового неба?

Если у меня есть Ангел-Хранитель, то он, скорее всего, мальчишка лет 12-13-ти, рассеянный, аутично-нетутошний, как и я нередко «бывавывал»…

С плохо отмытым лицом; с неотфокусированным взглядом, отсвечивающим и неискушенной чистотой невинности, и, одновременно, мудростью утомленного знания; с несинхронизированной рефлексией.

С глазами, бесконечно глубинеющими нездешностью, но врасплох озадаченными созерцанием сюжетов явленной действительности и потому исполненными немого вопрошания.

С приоткрытым ртом в растерянной, несозрелой, однажды забытой и уже полуистёртой улыбке, заблудившейся на неуверенно прикушенных губах, провокационно набухших каким-то непреодолимо-простейшим, извечно безответным вопросом.

С отстранённо-озадаченным видом — невероятным со-явлением любопытствующей наивности детства, сомнения искусного творца и ехидства умудрённого опыта — феноменов, благодатно застрявших между мирами должного и сущего.

Ну и, конечно же, с солнечно-вырыжинными, ни разу не причёсанными волосами. И еще — его лицо тоже в щедрых огненно-рыжих брызгах солнца.

Вот, наверное, это он и есть. Или же тот, чей призрак-явление однажды случайно распознало моё за-сознание в быстро-мимонабегающей волне бытия.

Его непорочно-белые крылья, озарённые жизнерадостно-розовым золотом солнца, уже трагически опалены пеплом моих легкомысленно утраченных надежд и напрасных иллюзий.

Он никогда не носит рубашки, и его живот насквозь исцарапан и чумаз от постоянных — затяжных и упорных — битв за меня: да, ему приходится пачкаться об твердь бытия земного. И это — самая надёжная твердь моего пребывания в этом — я точно знаю, уже вычислил — совершенном-совершённом (Господи, уже? А я?) мире! Желание (а и способность-то?!) сказать за это «спасибо» — уже самое преизбыточное и дерзкое исполнение самых невероятных обетований!

Да! И он, конечно же, в невозможно рыжих (а как ещё можно оптимизировать эту продырявленную пивными пробками усерённую экзистенцию?) шортах, криво-набекрень нацепленных на его бёдрах с неразношенными и почти что святыми ногами — босыми и ржавыми от налипшего, беспечно-рыжего же, песка моих несбыточных ожиданий.

А что он умеет и чем занимается? Хм… Он же — Ангел! Это знание нам недоступно…

Ибо это твердь бытия уже небесного

Позитивное мышление — психологическая доминанта оптимиста. Прогрессирующее общество «промышленно» вырабатывает, культивирует бодрых оптимистов. А сколько их под могильными плитами скопилось! Что ни могила, что ни крест, то, скорее всего, памятник оптимизму. Такова экономика оптимизма: присыпанный землёй, прижизненный оптимизм изгнивает в пост-витальный пост-оптимизм — увы, лишь в рамках биосферных циклов биогенной миграции атомов.

Это смертная сень неоправданного «позитивизма». Каков действительный, деятельный оптимизм, таков и витальный статус человека в неостановимой и нескончаемой чреде времён. Могила — последнее прибежище оптимиста. Могильный памятник и есть самый нелукавый символ прогресса и самый честный «знак отличия» за участие в нём. Вся необозримая «сумма технологий» для человека и во имя человека — в одной могильной яме! И это единственное на сегодняшний день «гарантированное» обетование прогресса человеку!

Таков прогресс, таков цивилизационный оптимизм, такова сила позитивного мышления планетарного общества. И потому — не кладбища измождённых жизнью тел, и не эгрегор изжитых душ, а кладбища самомнений, останки самонадеянного оптимизма…

Мир, вселенная, Универсум — всё насквозь субъективно: неисправимо (к счастью?) субъективно, безнадёжно субъективно. Наличный, явленный мир субъективен до уровня безотчетного, подсознательного… он дан нам в текущих ощущениях, переживаниях длимого момента, в ожиданиях исполнения не всегда точно артикулируемых и никем не декларированных обетований, в воспоминаниях ушедшего, мелькнувшего в экзистенциальном опыте… А это значит, что некоторые важные обстоятельства и моменты бытия невозможно понять и объяснить рационально, их можно только пережить, их нужно «проощутить», их нужно «промерять» чувствами. А точнее — ничего нельзя объяснить, можно лишь довериться внутреннему, «реликтовому» ощущению мира. И это лучший (и единственно возможный?) способ адекватного восприятия окружающего мира, осязания ткани бытия… А если выпадет «счастливый случай» — то и гармонии с ним и в нём…

Но как же быть с объективностью мира? Действительно, со смертью индивида вселенная не рушится, мир не исчезает и даже небо не падает на землю. Доказательство этого очевидного факта тривиально: и правда, мир не исчезает со смертью отдельного человека! И этот космос всё ещё продолжает быть. Но это продолжает существовать и наличествовать Ваш мир, а не мир ушедшего человека; это бытийствует Ваша не его вселенная! Пока жива личность, продолжает объективироваться и её мироздание. И да, действительно, эти личностно обусловленные миры соприкасаются во времени и в пространстве; да, они «развёрнуты» на одном и том же атомном субстрате и потому, с необходимостью, взаимодействуют. Но всё же, логически (и психологически!) — это разные миры, их смыслы и аксиология имеет собственную неповторимую топологию, заданную самой личностью. И когда эта личность уходит, то тихо и незримо для окружающих, но катастрофически-необратимо гибнет и миросоздание, обоснованное и возведённое этой личностью…

Перестаёт космос личности, коллапсирует персональная вселенная…