Перейти к содержимому

Мой ангел-хранитель забыл меня хранить... И музыка стихла, и чувства пересохли, и звёзды попрятались в потаённых закоулках вселенского пространства-времени.

Это тревожит, но больше бодрит...

Мир прекрасен, волшебен и совершенен — уже сейчас и здесь. Насквозь и навсегда... Бескомпромиссно и бесповоротно. Без изъятий и отказов.

Очень хочется быть таким же совершенным и свободным. Ощущать себя «просто» незаменимым сопричастием феноменологии чуда — её самобытным выражением и сознающей пружиной.

Мир вдохновенно дышит жизнью, жизнь благодатно источает психику, психика божественно одухотворяет мир. Всё откровенно и целеустремлённо стремится к возможной и даже запредельной гармонии. Она — у меня в ладонях, она — в моём взгляде, она — в моём дыхании. Это как изменённое состояние психики, открывающее лучшие формы, виды и способы восприятия реальности. В состоянии изменённого сознания я...

…Я отважной стрелой пронзаю просиненную до ультрамарина бескрайность небесного свода, гедонистически купаюсь во взъерошенных облаках (они мои безответные, но безотказные товарищи по сопредельности), охлаждая в их добродушно-охватных лохмотьях своё разгорячённое Эго, фамильярно обнимаюсь с птицами (они часто испуганно шарахаются от меня), дерзновенно оторвавшимися от земной тверди. Иногда безрассудно пугаю экипаж и дисциплинированных пассажиров рейсовых авиалайнеров, беззастенчиво присаживаясь на выстуженное крыло передохнуть — эмоционально, ибо физических пределов нет.

Я бесстрашно серфю на самых вспененных гребнях волн бурливо изменчивого Времени. Я гляжу в глаза мерцающим сквозь солнечный свет божьего дня звёздам (но ведь каждому дано?!).

Иногда, в непостижимо запредельной высоте нескончаемо-синего неба я встречаю чайку по имени Джонатан Ливингстон. Он намного искусней меня, ему нынче даже солнечная радиация не страшна, но мой дух анархизма и авантюризм делает нас соратниками. Пройдя долгий путь изнурительных тренировок, он решился осваивать околоземные орбиты, пробовать серфить в ближнем космосе. Я, не имея его опыта, тоже делаю это, причём, по какой-то изначальной возможности, и выхожу в откровенно открытый космос, хотя, скорее всего, без должного изящества, присущего ему.

Он меня ничему не учил, но я многому у него научился. Теперь я умею смотреть «за горизонт». Чтобы заглянуть за горизонт — тот, который виден сейчас — нужно «всего-то» уметь возвыситься, подняться над текущим моментом жизни — изумиться.

Мы отважно тестируем переменчивый потенциал этого мира, высекая искры нового опыта бесшабашности и... детскости. В эти бесценные минуты я абсолютно свободен. Это счастье и восторг иметь такого компаньона как Джонатан, я очень благодарен ему за его дерзость, которая доказывает, что мир может быть иным, он в действительности всегда иной, поскольку мерцает инореальностями различной природы.

Возможно, я — собрат Джонатана, звёздная чайка. Я в непостижимый миг облетаю орбиту Земли и пронзаю всю Солнечную систему, смело выходя за пределы вселенского пространства-времени и искривляя причинно-следственные контуры. Я — пифагорейская музыка Сфер, наполняющая и гармонизирующая окрестный звёздный мир. Я становлюсь психическим гамма-излучением самого Космоса. Я и есть многоликий Универсум, я — восторженная и торжествующая ипостась Сущего. Которое Есть!

Это случилось в непостижимые ныне времена, когда мы были чисты, непогрешимы и безупречно невинны…

Ибо и были в непорочной детскости такими, какими все дети всегда и бывают…

Как и все мои сверстники в ту пору, я ещё выглядел как ангел, случайно совершивший вынужденную посадку на землю. И потому изначально уже был восторжен неминуемым общением с небесными проводниками чуда во всех идеальных образах его явления…

Ещё отчётливо помню (и до сих пор реликтово ощущаю), что до самых краёв своего восторженно парящего над действительностью существа был преисполнен любви и доверия ко всему, что попадало в круг моего ищущего восприятия, и ещё… нетерпеливо кипел ожиданием исполнения какого-то волшебного обетования — до сладостных судорог чувства чудесно-прекрасного. Воистину, это был ежедневно воссоздаваемый Рай на солнечной лужайке чудеснейшей Земли — открытый, добрый и многообещающий для психологически неискушённой личности!

Вот это я и помню. Слава Богу!

А особенно — несколько эпизодов моего начинающегося жизненного переживания, выстроившихся в особый вектор чувства-памяти.

1. Первый из этих эпизодов — обычный день на излёте лета. Мне было лет 5-6. Обычный ход событий жизни обычного мальчишки. Стандартная обстановка в виде кипучей повседневности двора в предвечернюю паузу дня, наполненную детской безмятежной неутомимостью, озабоченностями родителей, гомоном никогда неунывающих птиц и бдительно присматривающими за всем происходящим многочисленными кошками всех мыслимых мастей и пород…

И я — просто замешанный в гущу всего этого, самозабвенно поглощённый текущим моментом жизни, не предвещавшим ничего экстраординарного даже для всегдаожидающего чудесной феноменологии.

…Как вдруг это традиционно многомерное, многоголосое и многоцветное, многофакторное — онтологически «композитное» — пространство-время жизни незаметно, понемногу искривилось, закруглилось и осфе́рилось вокруг меня. И в этом неожиданно отграниченном, засвеченном от всего остального мира локусе появился мальчик. Именно появился — внезапно, вдруг, явно беспричинно, из ничего — как постепенно проявлялось изображение при проявке фотографии по доцифровой технологии.

Мне это показалось любопытным, но почему-то ничуть не удивило — я, как будто, уже знал, что именно так и должны появляться такие персонажи. Правда, было совершенно не понятно, что это был за персонаж.

Этот мальчишка был явно старше меня, как выяснилось много-много позже, — 12-ти лет. Он был, как будто, несколько смущён и даже растерян — явно больше меня, — его лицо выражало недоумение. Он словно был застигнут врасплох, и, похоже, сам, так же как и я, не совсем понимал, почему и зачем он тут появился.

Но поскольку его появление, по логике всех детей, которым по их естественной наивности запросто открыты разные измерения реальности, оказалось для меня менее удивительным и невозможным, постольку я, на правах наименее потрясённого случившимся, первым проявил инициативу.

— А ты кто? — любопытствуя, по-детски просто, почти обыденно, словно это было появление нового мальчика в песочнице, спросил я.

— Я твой Ангел-Хранитель — так же просто, с удивлением, но дружелюбно-нравоучительно, преодолевая смущение, ответил он.

— А кто это? — задал я новый вопрос.

В ответ он покивал-покачал головой, по-мальчишески интенсивно двигая скулами и вращая глазами, мимикой выражая явное затруднение с ответом на такой наивный вопрос, в конечном счёте, оставшийся вообще без какого-либо ответа.

Еще какое-то время мы молча, словно взаимно ожидая чего-то, с интересом смотрели друг на друга. Еще бы несколько секунд нерешительного осмысления, и я бы, скорее всего, по-детски предложил ему участие в каком-либо «проекте» в ближайшей песочнице, но он, явно предупреждая моё назревающее предложение и, как бы извиняясь, произнёс «Мне надо возвращаться», или, может быть, «Мне пора».

— Хорошо — запросто и покорно согласился я.

И он растворился и исчез — так же внезапно, тихо и бесследно, как и появился. А я оказался в том же самом месте и в том же самом кипении окружающей жизни вечернего двора, из которого был удивительным образом и незаметно для всех присутствующих изъят минуту, а может быть несколько минут, а может  — всего несколько секунд назад.

Такое вот странное, но доброе переживание, из которого я тогда мало что понял (но этого, возможно, и не требовалось тогда) и оно, наверное, истёрлось бы из пластичной детской психики… если бы у него не было продолжения.

2. Прошло много времени… Мои воспоминания о событии и волшебные впечатления от него быстро истирались на виражах и ухабах этого времени в стремительно усложняющейся психике. Примерно через 10 лет, тоже в один из вполне рядовых, совершенно обычных дней в самом начале осени, при самых обычных обстоятельствах, так же совершенно неожиданно и беспристрастно окружающее пространство расступилось, и в его образовавшемся локусе снова появился Он.

Это был всё тот же мальчишка, который ничуть не изменился, и потому его легко было вспомнить и узнать, даже спустя столько лет! И это поразило меня гораздо больше, чем сама «физика» Его явления. И опять, Он сам был явно удивлён и даже растерян, словно внезапно был принудительно вырван из какой-то другой, «своей» действительности, чтобы зачем-то оказаться здесь.

— А я тебя помню — неожиданно спокойно встретил я его словами.

— Я знаю это — с легкой улыбкой, преодолевая растерянность, с налётом уверенности ответил Он.

Меня действительно удивило, что прошло много лет (для пятилетнего ребёнка такой срок — всё равно, что три жизни прожить, это больше, чем вечность), я повзрослел, а Он остался всё таким же мальчиком, и теперь уже я был заметно старше Его.

— Прошло столько времени — в том возрасте ещё не говорят «годы» и тем более «лета», — а ты всё тот же, и даже не вырос — не удержавшись, удивлённо вслух заметил я.

— Да — коротко подтвердил Он.

Совершенно не удовлетворившись этим и желая получить больше, я задал казавшийся мне тогда закономерным, но оказавшийся явно неуместным в тех обстоятельствах вопрос:

— А сколько тебе лет?

— Мне всегда 12 — ответил Он спокойно.

От неожиданности такого ответа и заподозрив какой-то подвох, я задал ещё более неуместный вопрос:

— А почему именно 12?

Его последующий ответ оказался для меня непостижимым и поставил меня в полный тупик.

— Каждому — своё число… — вот что Он ответил!

Ничего не поняв тогда, да и сейчас, по прошествии неисчислимых лет, до сих пор не уверен в смысле его слов. Но мне кажется, что он имел в виду вовсе не то, что каждому ангелу априори назначен свой возраст. Я думаю, что имелось в виду то, что возраст каждого Ангела-Хранителя определяется и соответствует сущности того человека, хранителем которого он назначен. Каков человек в своей сути, таков и возраст его Ангела, поставленного высшими силами для его охранения.

И тут уж, совершенно смутившись, особенно осознавая, что меня озадачил мальчик намного младше меня, и, понимая, что как-то же надо сгладить свою несообразительность и выжидающее молчание, я задал откровенно глупый вопрос:

— А чем ты занимаешься?

Этот вопрос окончательно стёр следы растерянности с Его лица, словно приведя Его в чувство той реальности, в которой Он пребывал сию минуту, и с откровенной улыбкой дружелюбно-насмешливо воскликнул:

— Я же Ангел!

И тут я, наконец, заметил край Его закопчённого се́рью правого белоснежного крыла, по-мальчишески угловато выглядывавшего из-за Его худых плеч.

Но… Его ответ ввёл меня в ещё больший ступор. Мне тогда показалось странным, как может 12-тилетний мальчишка кого-то всерьёз защитить? В таком возрасте человечек и сам нередко нуждается в помощи и защите, даже для меня тогдашнего это было нелишним иной раз, хотя я был уже намного старше Его. А Он, немного помолчав и словно оправившись от непонятности своего появления, с некоторой неохотой и грустью произнёс:

— Прощай! — казалось, Он и сам был непротив немного задержаться в этой изменённого состояния реальности.

От неопределённости Он сделал невольное движение, от которого Его белокипенные крылья немного расправились. И я изумлённо смотрел на эти неведомые для меня органы жизни. Помню, мне тогда очень хотелось притронуться к этим, из другого бытия явившимся, крыльям. Но я окончательно оробел и не сделал этого, и даже не посмел спросить на это Его разрешения.

Смущённый, нет — откровенно ошарашенный, я только кивнул в ответ и эхом повторил: «Прощай!»

Он исчез, словно растворился в ставшей для меня такой зыбкой и чувственно запутанной реальности, с лёгкой, немного печальной улыбкой и даже не расправив своих совершенных крыльев!

…Искривлённое пространство-время вокруг меня снова распрямилось-выправилось, вернулось к своей прежней «стандартной» геометрии и топологической норме. И никто рядом бывший со мной ничего не заметил.

Странно, я почему-то даже не спросил, как его звать!

3. Больше я Его никогда не встречал, но иной раз мне чудится его незримое присутствие. И кроме поразивших меня Его ответов во время наших «сеансов общения», остаётся до сих пор совершенно непонятной и необъяснимой явная, очевидная случайность Его появлений. Действительно, оба явления были совершенно беспричинны, чем, скорее всего, и можно объяснить Его чрезвычайную удивлённость и даже растерянность в обоих случаях. Почему Он появился именно тогда? И почему предо мною? С какой целью? Какой-то случайный сбой или короткое замыкание в причинно-следственных контурах «верхнего уровня»? Но как такое возможно? Или, всё же, какая-то причина ускользала от моего (и Его?) понимания?

Вот такие сюрреалистические сюжеты моей жизни в раннем возрасте, навсегда отпечатавшиеся удивительными, чистыми и добрыми воспоминаниями на долгие последующие годы.

Но это ещё не конец истории…

…Сущность времени исчезала и проявлялась… Она ехидно маячила — почти на самой кромке горизонта событий пребывающего Бытия. Можно было бы сказать, что она нарастала — непрерывно и агрессивно, если бы само время периодически и внезапно не истончалось и не изничтожалось в сингулярную точку-поток… Можно было пытаться пить это струящееся жизнью время, можно было усиливаться плыть в его экзистенциально обере́женных заводях, можно было бы, наверное, осмелиться заарканить и посадить на цепь фундаментальных космических взаимодействий или как-то застолбить этот миг (растянутый в бесконечный вектор) в континуальной структуре пространства-времени Сущего, но это всё равно не давало ощущения исхода — долгожданного, благостного как катарсис, окончательного как взрыв сверхновой звезды…

Оно безжалостно и, одновременно, благодатно пронизывало «малую», беззащитно-бренную сущность, насквозь выстуживало её телесную «хотелость» и пожухлым осенним листом уносило её в открытое мировое Бытие, в великую вселенскую пустошь…

Каждый день начинается и происходит необычно. И главная необычность состоит в том, что он начинается — пока каждый раз и каждое утро. И это утро — всегда начало, исток нового — ещё одного — дня, это источник новых экзистенциальных впечатлений ума и сердца. А ещё более необычное явление — в том, что этот день жизни длится. И это не пустое пространство-время, не математическая или физическая абстракции, ибо каждый день наполнен реальными, живыми, непредсказуемыми и, вообще говоря, неизвестными ещё событиями, собственно, пронизан жизнью. Это не физическая модель, а метафизическое явление — великая загадка и божественный дар (то, что мы про себя можем сказать «Аз есмь» — и есть эмпирическое, или, если угодно, статистически-вневероятное доказательство промысла Божия).