Перейти к содержимому

Гипнотическую мантру «скоро всё будут хорошо», читаемую в ситуации переживаемой депрессии и пессимизма, следовало бы дополнить убеждением: «вот уже совсем скоро, просто надо немного потерпеть».

Истинные пессимисты и этому не верят. Выражаясь в духе и стилистике чеховского героя, они могли бы воскликнуть: «Помилуйте, что вы тут давеча говорили! Скоро всё будет хорошо! И это в благоденствующем-то обществе?!».

Всё же необходимо возразить пессимистическому восприятию бытия и направить иных на путь жизненного «позитивизма». Ибо, как минимум, следовало бы говорить, что всё будет невозможно, просто невыразимо хорошо и ослепительно прекрасно! Но и это не отражает истинного состояния мира. Ибо мир уже давно и надёжно пребывает в абсолютном добре и неуклонно близится к Абсолюту. Это апокрифический факт, великое умолчание смысла Мультверса: сущее давно и безнадёжно погрязло в подобающем ему совершенстве. И это совершенство изначальное, от сотворения Мира, и даже раньше — мир совершенен за много вечностей до него в бесконечной последовательности Вечностей, задолго до её нынешнего вселенского раскрытия. Он совершенен и прекрасен уже по абсолютному своему замыслу, «проективная» история которого тоже уходит в необозримую толщу времён.

А «теодицея» мирового несовершенства в таком случае, если довериться Циолковскому, есть тренировка атомов вселенной — её первобытных граждан, — пребывающих в разных мыслимых формах и агрегатных состояниях для обретения и восполнения полноты всеобщего панпсихического ощущения радости бытия.

Да пребудет она в вас!

В России ощущение радости бытия легко выветривается северным ветром…

Один из летних дней далёкого детства, без даты и времени, без хронологии и твёрдых воспоминаний, не документированный ни в каких летописях и дневниках, не осмысленный и не высказанный ни в каких формах. Он — только впечатление, цельное и бескомпромиссное, как древний валун на длинной пыльной дороге. Он — чистое ощущение, ничего не ведающее о рациональности, иссушающей и гасящей непосредственную вибрацию неискушённой души…

День невечерний, и даже не день, а самое его безгрешно-чистое начало — утро не полуденное, когда краски обещанного дня уже проявились вполне, но не выцвели, не выкипели, не поблекли и не утомили, а только ещё в потенциальном раскрытии, в обещании благодатного расцвета. И до знойного, всезнающе-опытного, умудрённо-утомлённого полудня, зенита переживаний ещё необозримо далеко — почти весь день, почти вся жизнь… И потому, — первородная свежесть во всём; и бодрящая, ещё незапечатлённая новизна ещё одного сюжета, приготовленного на этот день; и ненасыщенная, неутолённая ещё жадность и острота восприятия и удивительность предстоящих впечатлений… И всё многоцветье объективного окружающего мира, и всё преднетерпение-готовность субъективного Я-восприятия этого мира — все эти рвущиеся наружу энергии распахнутого для удивления бытия, как будто, стремятся слиться во взаимном раскрытии-ощущении-постижении…

Утро неполуденное… Ещё только самое утро. Свежо, но не холодно, тепло но не удушливо жарко. Тёплая прохлада. И потому сон сладок и почти непреодолим. Но повседневность всё энергичнее хлопочет в своём привычно озабоченном ритме и проявлениях. Но не тревожит тех, кто ею сам мало озабочен… Детский сон — это особая стихия, это становление Космоса — во всём непостижимом многообразии его спиральных галактик, светил «от сотворения мира», россыпи звезд и планет — в отдельно взятой душе.

Но всё же, сон понемногу истончается, исподволь к нему примешиваются нарастающие звуки и запахи расцветающего дня. И как-то постепенно, незаметно, не вдруг, не катастрофически-резко… просыпаешься, точнее, — проявляешься в событийной ткани начатого дня. «Прорезываешься» в реальности не от проникающего в мозг истеричного звука будильника, срывающего организм в ужас и стресс; не от приснившегося кошмара «на злобу дня»; не от мысли, что вот уже, наверное, придется опоздать; не от пронзительного воспоминания, что сегодня обязательно нужно сделать гиперважное и мегаответственное дело, куда-то дойти, кому-то непременно дозвониться... Просыпаешься не по необходимости, не принудительно, не аварийно-невольно....

А проступаешь в яви постепе-е-е-енно эго-пятном на извечно пёстром холсте этого мира от полноты и избытка сил, восстановленных сном, и уже требующих излиться делом. Плавно материализуешься сознанием, входя в ритм с той глубокой и чистой «музыкой сфер», какой с определенного дня весной начинает звенеть высокое небо; от нарастающей тональности эгоистически громких птичьих пересудов под раскрытым окном; от ласково-теплого, но яркого и настойчивого солнечного луча, гуляющего по затворенным векам; от домовито жужжащих по своим витальным делам мух, уже принявшихся за свою вечную работу; от зуда проснувшегося города; от запаха свежести всеобъятного мира и… блинов, уже ждущих тебя где-то в глубинах домашнего чертога…

И вся это рождающаяся симфония повседневности входит в сознание-ощущения, «чувство-знание» как удивительное начало ещё одной вереницы событий, наполненных безотчётным восторгом, бескорыстной радостью бытия, еще только открытого для исполнения…

И беспричинная, непроизвольная улыбка озаряет лик, высвечивая на нём волшебную картину неподконтрольного никакой мировой стихии, вне каких-либо причинно-следственных закономерностей, самодостаточного счастья. И сладкая истома охватывает тело, и неизъяснимый восторг разгоняет душу до метафизических высот ощущения от предназначенной будущности. И два чувства сопернически овладевают: так приятно, так сладко ещё немного остаться во власти неспешного сна, ибо понятие спешки заперто на задворках сознания, и, одновременно, — желание сорваться в вихрь предстоящего дела — жизни, поскорее отпить из приготовленной на сей день «чаши бытия», побежать навстречу тому откровению мира, которое, безусловно, уже вот-вот ожидает тебя, погрузиться в приятное и ещё непресыщенное восприятие всех удивительностей, всех неожиданностей, всех радостных, и просто счастливых впечатлений и переживаний.

Всё молодо, всё свежо, всё бодро и заряжено уже поджидающей радостью, актуальным восторгом, самыми неожиданными впечатлениями и неведомыми ощущениями. Столько всего нового, интересного, неиспробованного, загадочного вокруг. И от всего этого волна непосредственного удивления, непорочного блаженства, безгрешной радости открывающегося в душе бытия переполняет и рвётся наружу. Это чистая радость как энергия жизни, как неопровержимое предчувствие вселенскости, это само беспримесное, самородное счастье — непосредственное и естественное как возможность дышать и воспринимать…

Как можно постичь эту эмпирически предъявленную мудрость, неиссякаемую радость каждодневного бытия — во всей открытой простоте, и одновременно, сакральной глубине и совершенной полноте — это всезнающее небо, его невинную синь; эти безмятежные облака, их благородное покровительство; это неутомимое «реликтовое» дление и взаимоперетекание ликов Сущего в самых бесхитростных его проявлениях?..