Перейти к содержимому

Красота спасает мир, превращая бесстрастно-хладную вселенную напряженно-одухотворенное великолепие Космоса.
А красивость прельщает и губит мир, профитизируя его потенциал порядка и еще больше опустынивая вакуум межзвездного пространства-времени в онтологически мусорное Ничто.
И это антиномия чувства как выражения фундаментально-религиозного взаимодействия в мире → и чувственности как стихийно пульсирующей эмпирии биологической сущности.

Невообразимое многообразие миров, на бесконечном множестве вариаций проявления Универсума статистически достоверно отличающихся своепланетарными физико-химическими параметрами, геологическими условиями и проч., означает многообразие форм организованности планетарных биосфер, форм живого вещества («космическое биоразнообразие») и разумной жизни. Носителями последней являются местные представители «à la homo sapiens», антропология и морфологическое выражение ино-гуманизма которых резко, несовместимо расходится с Земными образцами. Но они равноценные произведения космических частиц, равноправные «дети Универсума» («мыслящие планеты» — ноосферы), имеющие свои паттерны восприятия, участия и влияния на космические процессы и явления.
Инакость этих проявлений разумной жизни во вселенной, наличие разнообразных биологических субстратов внеземных цивилизаций с необходимостью требует пересмотра «антропного принципа»: его уточнения, расширения и универсализации. Ибо в нынешнем научно-мировоззренческом содержании и значении он себялюбиво «заточен» земным гуманизмом.

— Когда ты станешь богом, что сотворишь в первую очередь?
— Когда я обретусь демиургом высшей реальности, я создам музыкальный эквивалент мироздания — жизнесущий гимн вселенной, выражающий ее благую онтологию. Это будет настоящая музыка сфер — настолько величественно-божественная, что не оставит никаких сомнений у всякого мыслящего и чувствующего существа в торжестве всемирной гармонии и совершенства...
Которую предстоит устроить космогоническим богодействием… истинно разумной сущности, предуготованной стать зодчим и восзиждителем прежних и новых, ранее отбывших, ныне сущих и предбудущих миров во всей бесконечной высоте их заповеданного благолепия.

Чем сильнее и ожесточеннее обманываешься в своем доверии к ближнему, оправдывая очевидные риски и вызывая недобро-мудрые, а порой и (почему-то) радостно-злобные усмешки постигших «реальные» законы жизни,..
…тем настойчивее исповедуешь доверие, упорно проявляя его вновь и вновь в реальных отношениях — даже обнаруживая в визави циничного, культурно-закамуфлированного «ловца человечности»!

И да будет так, до скончания дней моих! Ибо это не наивное недомыслие и неумная простота, а преднамеренная открытость и добровольный шаг навстречу — в распахнутую пустоту космоса, в первичном вакууме которого рассчитываешь ощутить искомую твердь психической материи; это доверчивость, как легко считываемое приглашение в должный формат отношений личностей, способных к общению в верхнем психо-эмоциональном регистре.
Доверие — изначально рискованный психологический кредит с непредсказуемой историей. Но все же, вероятностно непромеренная надежда на счастливое обретение симметричного отклика заведомо покрывает эти риски!

Проект SETI в разверзнутой психологической вселенной…

Иногда его сознание оказывалось во власти пронизывающего ощущения — почти осязаемо-явного видения, — что он словно оказывался на какой-то другой, очень недружелюбной планете — Марсе или Юпитере, или, скорее, даже на вовсе безвестной, страшно далекой и безнадежно затерянной в ледяной бездне чужой планете: безжизненной, абсолютно холодной и пустынной, очень-очень маленькой, как какой-то бесцельно и вольно странствующий в непознаваемых глубинах космоса бесформенный сгусток вселенской материи, или может, просто метеорит. А может именно он и был этой «самопланетой» — осколком социально-психологического универсума…
И вот, он старательно вжимается в этот блуждающий астрономический мегалит, заброшенный в пугающую бесконечность, тщетно озирается в непроглядном мраке, в адском холоде и беззвучной пустоте, в неприкрытой совершенной нагости его сущности, обнаженный всей его судьбой, съежившись испуганной душой и слабым телом — от ужаса и от того, что его вынужденная космическая обитель слишком мала, чтобы можно было на ней хотя бы распрямиться. Его сковывает мертвящий озноб — стынь космического пространства и хладнодушие безмолвного одиночества; он цепенеет от беспомощности и незащищенности… И ему по-детски страшно!..
Но еще больший ужас вызывает чувство полнейшей оторванности и растерянности: почему так получилось, что он очутился на затерянной, непоправимо одинокой планете, словно вырванной из космического всеединства; как он обнаружился на отщепившемся от нормальной социальной материи огрызке вселенского целого и можно ли как-то реинтегрироваться в субстанцию единой онтологии? Он запутан и потерян во времени, заблудился-расслоился в периодах жизни и зрелости своей личности, он растерялся-раздробился в разных своих возрастах и мерах развитости собственной психики, одновременно пытающихся — на своих психологических языках — подсказать ему хоть какое-то решение. Но он не знает и не умеет, как ему поступить, он больше не знает никакой правды, ему неведомо и недоступно никакое вообще, и тем более — единственно нужное, действие. Его парализует волевое бессилие. Он полностью психологически сбит и дезориентирован, а его ментальность утратила твердые очертания; его здравая чувственность скована, а рациональная основа безнадежно источена и размыта эмоциональными волнами в космическую пыль… Возможна ли хоть какая-то реакция его рассредоточенной на множестве времен личности? Если он примет какое-то решение, будет ли оно правильным или неправильным? Будет ли его поступок добрым или злым? Что такое вообще теперь добро и зло? Его действие будет спасительно хорошим или же, напротив, губительно плохим??? У него вообще больше нет никакого знания о плохом и хорошем… Его сознание лишено всех ориентиров, оно смысло-ценностно внекоординатно и беспомощно. Его представления — за горизонтом осознавания жестоко предъявленной чувственной действительности. Опыт его жизни улетучивается во всепоглощающем вакууме и обесценивается до отрицательных величин.
С обреченной орбиты своей никчемно-крохотной планеты он с грустью смотрит на далекую респектабельную Землю, от которой трагически удаляется с предательской, невозвратно-бешенной скоростью, и понимает, что с каждым оборотом на кругах ее небесного пути становится все более чужим тому миру, в котором номинально «прописан», и в котором ему надлежало бы быть своевременной личностью, адекватным гражданином своего времени… Ставший чуждым не потому, что оказался в уединении на далекой и ничтожной планете с ее аномальной психофизической атмосферой и бегущей по непредсказуемой экзистенциальной орбите, а напротив, потому именно и очутившийся на ней, что уже когда-то и в силу каких-то изначальных обстоятельств был собственной природой отчужден задолго до этого. Иначе и не объявился бы он на этой «своей» планете — «планете себя», обреченной на оторванность и бесплодность…
…Экзистенциальный ветер его же собственного сознания все дальше сносит его от обжитых онтологических трасс, ему все сложнее представить, что можно вновь причалить к берегу привычного бытия и войти в социальный «оборот» своей личности в узаконенном порядке общей жизни. Ему ни за что не приземлиться, только жестко пасть и вдребезги разбиться в неизвестности об твердь безучастной чуждости… Он догадывается, что однажды уже ни за что не сможет вернуться в привычный мир, на земной — зеленый и теплый — берег родной планеты, в тепло солнечного света, в комфортное социальное лоно, в уютный круг дружеского общения; он никогда не увидит счастливых улыбок и не услышит радостного смеха ближних… И никогда уже не обретется в социальном миропорядке, в зрелой личностной идентичности, на твердых и правильных основаниях своего цельного, психологически неделимого Эго. Он предчувствует, что ему суждено однажды навсегда стать суверенным пленником льдяного космического тела — обрывка темной психической материи социальной вселенной. Он панически срывается в бездну страха — того, какой только испытывает потерявшийся ребенок!..
…Ментальное пространство-время неумолимо уплотняется, тяжелеет и мрачнеет неосознаваемым; циклы психических переживаний безнадежно сжимаются, коллапсируя в нуль-точку, лишенную собственного смысла и личностного выражения…