Нужно уметь или как-то научиться прощать. Даже неумение самого́ прощаемого прощать!
И как?!
Нужно уметь или как-то научиться прощать. Даже неумение самого́ прощаемого прощать!
И как?!
Хочется думать о светлом, добром, высоком, вечном — «горнем». А на уме — грязное, низкое, пошлое — «дольнее»!
И вот… звенящая пустота никчемного, полуизжитого бытия в бренном, растрепанном и полуизношенном времени…
Вынужден каждое утро определять общий знаменатель с этим Миром, заново обосновывать и оправдывать и Мир, и, одновременно — своё существование (и, само собой, свой легальный транзит в нём), шлифовать до слепящего блеска смысл своей благосклонно длимой жизни…
Вчера…. Вчера был дождь… Он не шёл, он — Был. Он неспешно медитировал своей неизбывностью. И он был моим настроением, моим ощущением необратимого вселенского опрокидывания в несуетливо стерегущее нас Ничто. И он был почти всю жизнь, он был почти Жизнь. И я её жил. Благодарно и послушно, безсуетно и безотложно — изумлённо. И не было алчности и сокрушения о безвестно канувшем бытии!
Во мне звучала Вечность, но она не согревала исстылую душу… Израненная Абсолютом бренная сущность аморфно изливалась в банальные пси-формы изменённого сознания — нервные окончания уже вот-вот почти ощущали неотмирную обитель, заполненную невообразимым Покоем и ничем несмущаемым Знанием, согретую… запахом настоявшихся щей, предчувствием Безусловного грядущего и… молочно-невинным теплом бесстыжего женского тела, вызывающе-безхитростного в своей нарочито-простодушной наготе. Наготе вечной правды этого мира. Хотелось тесноты тел и обжигающего жара нетерпения…
…Томление захачивания всё отчётливее приобретало запах жареного стейка… Готовка пищи для сомы — совсем не то же, что поиски смысла для неупокоенной мысли…
Плита невозможно шипела истёкшим жиром чужой безвременно истаявшей плоти и косоглазо подмигивала подслеповатой лампой индикации, но тщетные плоды её уже безвозвратно скатились на обочину внимания…
<Далее выпущено внутреннею цензурою>