Когда есть надежда, то и невзрачная действительность переживается легче…
Крестьянин-пахарь может по весне с унынием взирать на черное невспаханное поле — столько трудов предстоит, чтобы возделать ниву, столько времени каплями жизни и пота уйдет в пыль, чтобы оживить и благодатно напитать эту пашню — прах бренного существования — прежде чем на ее безжизненной поверхности появятся благодатные всходы новой жизни…
Но этот же крестьянин может смотреть на пашню по-другому: представляя, какой урожай он получит в результате своих самоотверженных трудов, скольких людей — своих же детей, родных и ближних — он накормит, какой долгосрочный и незаменимый вклад он сделает в развитие общества, в его культуру жизни… Накормит и даст возможность развития для своих близких и современников, и может, какого-то философа, которого не только накормит, но и ободрит, даст ему творческий импульс, чтобы однажды этот мыслитель предложил миру удивительную идею, спасающую всех, в том числе и того безвестного пахаря!..
Целесообразность отдельного акта определяется лишь в контексте всей цепи событий…
Метка: труд
Эсхатологические спирали культуры
Рождественская культура — культура предвкушения, потребления и наслаждения, смысловой редукции и окончательной погибели; и пасхальная культура — культура мобилизации, труда и творческого поста (как службы), культура спасения и онтологического преображения. Катастрофический фокус коллапсирующей истории и — благотворный узел нарастающего миросоздания.
Проклятие нелюбовью
В России (и в мире в целом) очень много — негуманно много! — нелюбимых детей, даже совершеннейших, безгрешных и беззащитных крох.
Это не про сирот. И даже не про больных, с физическими аномалиями, и ущербных созданий.
Невозможно возместить этим невинным существам действительный ущерб — наносимый не обществом «вообще», а отдельными индивидами, число коих по трагической для нации закономерности подчиняется закону больших (драматически очень больших) чисел…
Небосвод этих ангелов безвозвратно и навсегда утрачивает свет своего чистого сияния, он грязно пачкается и метафизически рушится — катастрофически и для них, и для их родителей, и для всего общества.
Нелюбимые и недолюбленные дети, столь же закономерно и «естественно» — не в отместку, а инстинктивно по зову искажённой природы и «кривой» социализации — пропитаны ответной, встречной — соразмерной и «симметричной» — нелюбовью, иногда граничащей с ненавистью и выливающейся в жестокость, к своему нелюбящему людскому окружению.
Общество, инфицированное нелюбовью и просоленное слезами детей, психо-социальная ойкумена нелюбви…
И это ещё не заоблачные вершины развитой «цивилизации», т.е. не адски-бездонные пропасти оравнодушивания и упадка!
Любовь — это тяжкий, но высокий труд, это непрерывно-сознательное усилие и удвоенно-ответственное отношение к другому.
Господи, когда же мы опамятуемся, когда начнем жить в трудах и трудиться жизнью? И жить любовью…
Творческое тягло своемирия
Чтобы жить в своём мире, его нужно обосновать и утвердить. И это не единичный акт творения, а постоянный, повседневный и напряженный труд личности…
Прогрессивная деаксиологизация
Труд для личностного истинного — духовного, нравственного — блага признаётся в потребительском обществе как малодушное, «старообрядческое» отступничество от всепожирающего гедонизма и высокотехнологичного эвдемонизма — официального психосоциального тренда цивилизации в её современной культурной облицовке.