Перейти к содержимому

В определенном возрасте интрига жизни сменяется интригой смерти.
Ожидание чего-то интересного, удивительного в каждый новый день угасает и его пепел разгорается желанием предвидеть завершение всех своих дней…

Три великих проклятия эмпирического человека, безжалостно утягивающие его в воронку небытия:
~ закон больших чисел, неумолимо действующий в абстрактно-социологической реальности, статистически беспощадно подвергающий общество слепой «децимации»;
~ биологическая инерция жизни в ее изнашивающем личность конкретно-психологическом проявлении, бесцельно влачащая индивида в экзистенциальном потоке по ухабам судьбы;
~ и как адская сень — смерть, законодательно определяющая ветхого человека… Так природная сила оборачивается человеческим бессилием, естественный закон — нравственным беззаконием, произвол неразумной стихии — безволием разумного начала.

Смерть будоражит и страшит актуальное сознание не как сверхэкстремальное событие жизни и не как проецируемое психикой поствитальное состояние — предполагаемый свершившийся факт.
Тревожит при жизни сам процесс умирания, т. е. длящееся во времени и развертываемое в психофизическом восприятии последнее событие на обрыве переживания как непредсказуемое сингулярное состояние: будет ли сверхэмпирический переход из мира сего в мир иной безболезненным и достойным, и в этом смысле — благостным? Или…

Возможно, только после смерти начну жить настоящей жизнью.
И то, не своей. Впрочем, как и сейчас... Унылая безнадежность.

Иногда возникает «соблазн унтерменша»: обратиться букашкой, не сознающей своих дней, беспечно решать букашечные вопросы невольно обретаемой букашечной жизни и смерти.
Это священное неведение и псевдобеспечность, в масштабировании примитивных ощущений на психическую архитектуру, равновелики счастью «добропорядочного обывателя»?
Противоречие в том, что такая осчастливленная жизнью букашка не может артикулировать саму мысль о счастье. Как, впрочем, и о самом своем существовании… Ибо она не способна на дерзкое «Азъ».