Человек воспринимает окружающих его людей как других, среди которых есть знакомые, близкие, любимые и нелюбимые, друзья и недруги-враги или просто случайные, безвестные другие индивиды. Но каждый из них, независимо, ни от чего, тем более — от нашей личной воли, создает общую, социальную — социально-психологическую, социально-историческую — ткань общего бытия, в которую и мы вплетены и тоже влияем на нее и участвуем в ее создании и динамике. И таким образом буднично осуществляем многополярную взаимозависимость, совместно соопределяемую в событийном потоке дней. Эта ткань — полотно нашей жизни, это история нашей жизни — конкретной, личной как эмпирически явленная (но не необходимая!) часть общей картины бытия. В такой истории, в таком экзистенциальном взаимопереплетении все другие превращаются в современников, и более того, — соучастников жизни и исторических подельников бытия, от жизнедеятельности которых наша индивидуальная судьба как наша история жизни неотделима, они незримо неразрывны.
И тогда роль этих других предстает в совершенно ином свете: какой-то безвестный другой, имя которого никогда не будет мне открыто, тем не менее, каким-то образом — физическими, и/или метафизическим — социально-психологическими воздействиями, личностными реакциями влияет на общий фон бытия, на ауру социальной жизни и тем самым непостижимо изменяет, претворяет мою собственную жизнь, мое мировоззрение, мое поведение, т. е. метаморфизирует личностное поле человека, являющегося для другого тоже другим. Этот коллективный современник творит глобальную историю.
Значит, каждый человек — это и моя жизнь, жизненная история каждого другого — это и моя судьба. Это эффект бабочки, который имманентен каждому живому существу, актуально сущему в этот самый момент, в эоне истории моей жизни, и который соопределяет ее. В этой реальной метафизике каждый другой, независимо от его социально-политического статуса, исторического масштаба, есть необходимый участник моей индивидуальной жизни, моей личной судьбы.
Получается, что например, Муаммар Каддафи, Саддам Хусейн — мои современники, безвестный мальчишка, бегущий по лужам где-то на окраине цивилизационной ойкумены — мой современник. И все вместе они есть нечто, что незаметно, но обязательно, законно-непреложно, по метафизическим миллиметрам трансформирует мое актуальное сознание, мое отношение к жизни, влияет на мою жизненную траекторию. И это и есть мой мир, моя жизнь, моя судьба, моя история личности, которая расширяется до всечеловека — сначала эпохального, исторического, а затем и до всеисторического: гео- и космоисторического. космоисторического. В этой картине другие проецируются в конкретные типы современников: есть любимые и есть нелюбимые — пассивно нелюбимые как незнакомые мне и потому остающиеся за радиусом моего отношения к ним, и активно нелюбимые как, не дай Бог, ненавидимые; есть герои и антигерои; есть просто безвестные и безымянные. В этой истории все другие, даже обитающие в разных земных пределах, превращаются в агентов «темной исторической энергии», функцию темного исторического действия, обуславливающего феномен глобального человечества в его ментальном, мировоззренческом, культурно-цивилизационном и проч. аспектах…
Метка: существо
Греховная биохронография
В чудесном детстве мы так пронизаны стихийным чувством совести, что наши неопытные, случайно-невольные грехи с избытком возмещаем нашей небесно-изначальной, от рождения благостно вверенной нам Богом непорочностью.
В отчаянной молодости мы так безрассудны, что наши искренние благомысленные намерения и добродетельные поступки безмятежно легкомысленно и гедонистически щедро разбавляем греховными проявлениями нашей натуры.
В зрелом возрасте мы настолько опытны, что уже отчетливо различаем, что есть грех и в чем заключается добронравность, устанавливая компромиссный, эмпирически оптимальный баланс этих антиномически противоборствующих начал.
В преклонном возрасте мы столь измождены жизнью, что само существование оборачивается и благой немощью греха, и горьким бессилием благого деяния. Но и сама немощь для эволюционно автономного существа есть (и именно так, неизбежно, будет осознана!) природный грех, который затмевает всякую мыслимую добродетель.
Эфирная точка опоры
Можно мечтать превратиться не в вечное существо, а в само небо, или, еще лучше, — во влекущую непостижимость его трансцендентной соприкосновенности с «тутошним» пребыванием…
Или «просто» в непрерывно превечнующую ткань Универсума, чудесно напряженную абсолютным бытием…
Теоантропная повестка дня
— Когда ты станешь богом, что сотворишь в первую очередь?
— Когда я обретусь демиургом высшей реальности, я создам музыкальный эквивалент мироздания — жизнесущий гимн вселенной, выражающий ее благую онтологию. Это будет настоящая музыка сфер — настолько величественно-божественная, что не оставит никаких сомнений у всякого мыслящего и чувствующего существа в торжестве всемирной гармонии и совершенства...
Которую предстоит устроить космогоническим богодействием… истинно разумной сущности, предуготованной стать зодчим и восзиждителем прежних и новых, ранее отбывших, ныне сущих и предбудущих миров во всей бесконечной высоте их заповеданного благолепия.
Универсальная ирония
Торжество жизни как космического явления — в траурном обрамлении смерти единичного бренного человеческого существа, изначально призванного устроить творческое торжество боговдохновенной вечности в преображаемом Универсуме.