Пред-сказание
Каждая эпоха творит мифы, иногда того не замечая и аналитически не рефлектируя в обыденном масштабе своего времени. Настоящее склонно превозносить себя, прогрессивно мифологизируя свою историческую сущность, заискивая перед будущим и отчуждая прошлое во власть высокомерных представлений. Вся последующая история, какой бы невозможной она ни казалась, совершенно неопровержима, не стоит даже утруждаться. На исторических скрижалях мироздания она высечена потоками звёздной пыли, сгустком которой создана наша планета, а в конечном счёте, — мы и сами есть лишь отдельные, личностно образованные, скопления космической пыли. Это мировой прах, предназначенный жизни. И Жизнь, вдохновлённая разумом. И восполненный силой любви Разум, озадаченный творчеством мира и возвращающий прах бытия к новому началу... Таков закон, которому подчинены даже самые высшие силы, и это предел богов. Увы, и да пребудет! Бог не в силе, и даже не в правде (~ благоверный князь Александр Невский). Он во всеобъемлющей, миросозидающей любви. Любовь и есть высшая правда — тайна Всего!.. Эту великую тайну не надо разгадывать, ей надо следовать интуицией души... И потому предлагаемое изложение — архаичное свидетельство минувшего по ту сторону времен — всего лишь запечатленное ощущение дыхания ВсеМира, его гармонизирующей ритмики и пульсации миротворящего духа...
Такова звездная летопись — длимая история мироздания и астрономия мира, жаждуемая космология вселенной и истинно кафолическая теология Космоса. Это мифологический сказ об истинном начале должного, творчески предстоящего, Мира. И вместе с тем, это вольная архаистика — футуристика, развернутая вспять времен — глубокого прошлого — воспроизведение удивительных обстоятельств давно минувших времён, когда ещё и времени как фундаментального свойства мира не существовало, ибо и сам мир «тогда» ещё не стал. Религиозно-догматическое установление о начале наблюдаемого мира, равно как и научно-аксиоматическое утверждение о Большом Взрыве никак не противоречит восприятию вечности — безначальности и бесконечности — мультимира, или Всемира. В рациональной логике «начало» — особая (сингулярная) точка мирового онтологического континуума, теологически прозримая в трансцендентной сверхреальности, или выхваченная из динамической картины наблюдаемой вселенной (антропный принцип) в познавательном изнеможении научной мысли. В раскрытии безбрежной непрерывности бытия сущего — непрерывности, заботливо сочленяющей смежные пространственно-временные интервалы многослойно-целостного Мультиверса; непрерывности, которая в синтетическом хороводе универсальных времен, может быть, превосходит даже Вечность, — и заключается главная интенция данного сказания.
Это замирное благословие, и потому в нем нет вражды и насилия, ибо эти противоявления человеческой природы есть отражение логики, онтологически трагично разъединяющей текущий и возможный миропорядок, — логики, в которой нынешний мир пока безуспешно и не очень настойчиво усиливается стать Космосом, храмом божественного творчества. В этом сказании отсутствует криминальная событийность, которой профессионально-плотоядно кормится современное искусство, как и нет эпизодов негодяйств, злодейств, свидетельств падшести ветхого существа, — традиционных сюжетов, пагубно центрирующих современное многоликое повествование человечества независимо от жанра, формы его представления, описываемой исторической эпохи и нравственного урока, в нем заключенного… Это всего лишь наивное упование и простодушное ожидание чуда — когда-то, где-то, в иных пределах Большого Бытия. Итак, это метаистория — добрая сказка о волшебной сказке, которая за истечением неизмеримых периодов разнобытия доверчивому уму может представиться былью…
Предбытие
Эта апокрифическое предание мира тех невыразимых времен, когда ни мира, ни даже самого времени еще не существовало, а пространство только-только неуверенно определялось в зыбкой геометрии распыленного звездного вещества. Все что «было» — это только одно предчувствие вселенски возможного, лишь одно неясное предвосхищение запредельно «иного» — целостного и самосущего в гармонии. И потому мир в его и пространственно-временных, и онтологических явлениях был еще далек от космологического оформления, он еще не вполне «возник» — по крайней мере, в том образе, который он приобрел в настоящем. Была напряженная интуиция мира и бессознательная воля к его бытию. Можно даже сказать, что и мир тогда (ох уж эта непроизвольная и порочная рефлексия временной протяженности. Не было еще никакого тогда, как и не позволено было некое существование до того!) — мир еще не окончательно стал, не вполне явился, ибо далеко еще не все потенции были проявлены в его становлении. Но токи бытия уже стихийно пронизывали весь субстрат хаотичного предмира…
Конечно же, в этой пене предначального бытия еще ничего не было известно и о такой миросвязующей силе — фундаментальном взаимодействии сущего — как любовь. В это трудно поверить, но, в самом деле, любовь ведь не всегда существовала, впрочем, как и мир, и это вполне логично. Потому-то мира и не было, что не явлена еще была любовь как энергия его первоначала и всемирная единящая связь. И только теперь мы с уверенностью можем эмпирически свидетельствовать: мир потому и стал, что в нем космологически проявилась любовь. Разумеется, миростановление — это исключительно божественная прерогатива, и потому любовь — феномен изначально истинно божественный. И тогда, в силу такой логики, должно быть понятным, что данное предание — о богах, зачинателях мира-в-любви, т. е. именно взаимосущностного мира-любви, поскольку одно без другого не имеет собственного осуществления…
Одо и Тира
Одо и Тира изначально — с самого юного возраста — всегда интуитивно знали и уверенно чувствовали, что они живут друг другом. Они с детских лет росли вместе, в одной семье — волею каких-то божественных обстоятельств (ибо это была семья самых настоящих богов в каком-то чудесном, но далеко затерянном протоМире, никому неизвестном) они оказались вместе в качестве сводных родственников — брата (Одо) и сестры (Тира). Они так дружили, можно сказать, «насквозь»: их доверие друг к другу, их ощущение один другого, внутренняя связь их личностей доходила до взаимного растворения своих сущностей друг в друге. И потому совершенно неудивительно, что очень скоро их дружба, их отношения переросли в непостижимое чувство, ни эмпирически, ни трансцендентально неведомое для всех сопричастных предмировому бытию в его тогдашних законных основаниях. Это было именно сверхпостижимое откровение любви — во вселенной, которая еще даже не состоялась! Это была какой-то невероятной чувственности и силы эмпатическая связь, психоэмоциональное притяжение их сущностей (но притяжение не как сила тяжести, а как сила легкости), которое определяло любой импульс души и тела их божественных натур. Это был генезис нового чувственного опыта, материально облекшегося тем миром, который ныне есть; и это был первичный синтез «гравитации душ», благословенно обретшейся в мире как любовь, сила которой была в чистоте (и это была космическая, можно сказать универсальная чистота, хотя и Универс-то еще не окосмился). Мирогенезис любви осуществлялся как удивительной красоты и нежности мировой цветок — космически воплощенный образ их прозрачных душ (понятие греха и безгрешности было еще невозможно в тех обстоятельствах Всеначала)…
Зарождение любви — это самое волшебное волшебство всех возможных миров, ведь уже понятно, что это неизмеримо больше даже самого большого мира! Это самый хмельной нектар всех возможных экзистенций.
К подростковому возрасту нежность Одо и Тиры, их любовь достигла такой невероятно-вселенской силы, что они поняли: для выражения чувств их взаимности им не хватает того мира, в реальности которого они пребывали, им нужно намного больше; они осознали, что их душевное открытие намного шире, чем этот, слава богам, открывающийся предМир. Они — вот ведь мятежные подростки — решили бежать из своего окружения жизни и быть вместе — во всем, навсегда и насквозь. Почему именно «бежать» — это трудно сказать, но что-то препятствовало в безмерном расцвете их невинно-юной чувственности. Родители не одобряли их всепоглощающих чувств и всерастворяющей близости. Да, их родители были истыми богами, только вот ни их имен, ни божественного статуса и властных полномочий мифологическое предание мира не сохранило. Просто родители-боги, и потому, как и все родители — немного деспотичные по отношению к своим детям. А богам ведь и тем более — по определению — подобает деспотичность. Они всегда оказываются как-то вне или, как им по их собственным представлениям приличествует, даже выше любви. Кажется невероятным и даже противоестественным, что боги могут быть вне любви. Но это только на первый взгляд. На самом деле бесстрастность богов, т. е. их внечувственность (означающая незнание ими закона любви) и есть лучшее выражение божественной сущности, и даже необходимое условие миродержавного могущества. Бог и любовь в каком-то смысле — начала если и не противоположные, то плохо совместимые... И в этом нет никакой паралогии, а закономерная (имея в виду закон не стихии, а богов) воля к цельности и монизму бытия — истинно единого и подвластного… Собственно, религиозная история человечества достоверно свидетельствует этот теогонический принцип мироздания. И потому божественное начало любви — это история историй, совершенно удивительная, поистине даже сверх-трансцендентная!
Миросотворение любви
Одо и Тира захотели достигнуть такой силы любви, которая была бы способна — а они в этом ничуть не сомневались (богам ведь несвойственно сомневаться!) — открыть, или даже не открыть, а намного больше и дерзновеннее того — именно сотворить от начала Великих Начал новое явление мира, онтологически зародить ранее небывалый пространственно-временной локус Всемира — безграничное вместилище их безмерной любви как вселенскую ойкумену, утвержденную любовным чувством.
Одо и Тира ощутили неведомую до тех (да и до сих) пор энергию изумляющего окрестный мир желания так взаимопроникнуть друг друга, что решили перевоплотиться друг в друга, взаимно обратиться, приобретя каждый в себе другого во всей избыточности его ощущений, но оставаясь при этом в действительной полноте собственного мировосприятия и, одновременно создавая какую-то непостижимую обоюдную целостность. Это был творческий порыв, рациональное вдохновение которого выходило за горизонт самой неистовой метафизики. Итак, каждому было предназначено стать другим «Я», неущербно сохраняя при этом свою восхищенную личность во всей исполненности собственного мироощущения. И кроме того, и больше того: в этом трансперсональном синтезе они искали дополнительную возможность создать некую сверхличную по отношению к ним обоим, т. е. самостоятельную, совместную двуцелостность — именно всевмещающее триединство, одновременно выражающее преизбыточность божественных впечатлений их обоих! Вот… Это был запредельный даже в божественной метрике того мира план, возводящий любовь и взаимочувствие в статус онтологической энергии сущего и творческой пружины всего поднебесного, небесного и даже занебесного миробытия. О боги! Какая головокружительная заневозможность, какое таинство первичного сотворения Космоса!!! Ум замолкает, воображая…
Исход богов
Любовь Одо и Тиры, их страсть, их взаимность, их нежность достигли какого-то совершенно невероятного накала и пронзительности, поистине божественной небесной высоты. Они буквально космически лучились и небесно светились любовью… Это была щедрая радиация чувственной энергии зачинающегося Великого Бытия… Они уверенно хотели и без колебаний решили навсегда быть вместе, настолько проникшись и даже влившись друг в друга своими натурами без остатка — до последней частицы себя, до тончайшего флюида души, — насколько метафизическая ткань сущего сможет это выдержать в его реально-физическом становлении Космосом. Собственно, в этот момент и решался вопрос, каким космосу быть в его необъятной звездной архитектуре, фундаментальных взаимодействиях, процессах и явлениях, в больших и малых законах всеобщего бытия. Именно невидимое действие божественного чувства в той точке сингулярного бытия определяло динамику предстоящей видимой вселенной, и больше того — открывала возможность бесконечного множества бесконечных множеств миров-универсумов за горизонтом МультиЕдиного, ибо любовь всегда есть универсально-уникальный, творчески разнообразный и чувственно неповторимый опыт возникновения и становления нового; это всегда особенная пространственно-временная складка на ткани всеобщего мироздания…
Дальнейшая история юных богов — можно их считать богами мира любви — полна недосказанностей и даже противоречий, — впрочем, как и всякий миф такого уровня обобщения мировой (и тем более предмировой!) истории. В живой памяти свидетелей тех событий сохранился странный эпизод побега двух юных отпрысков. Это был какой-то совсем не божественный сюжет, потому что их побег выглядел так, что под утро, в предрассветный час умиротворения мира, Одо и Тира тайком прокрались на небесную террасу их божественного бунгало; с помощью подвернувшихся средств (традиционно захламляющих пространство всякого балкона!) они умудрились преодолеть последние препятствия к свободе своих чувств (молодость безрассудна и часто рискует), и таким образом покинули родительский очаг. Но они не спустились вниз с высоты царственного пристанища, не пали и даже не взлетели на невидимых крылах; они вознеслись в непроницаемую высь запредельного неба! И тому были случайные свидетели.
Божественное сочетание, или двуединое триединство
Оказавшись вне пространства и времени в и без того безвидной и бесформенной онтологической субстанции пока еще непроявленного мира, Одо и Тира всецело сосредоточились только на эманации той энергии взаимоощущения, которая поглощала их, при этом, однако, избыточно наполняя и переполняя их. Мировое окружение, в котором они обрелись по воле собственных чувств, их мало, точнее, совсем не интересовало. Они ведь и сами уже были мирами, должными вот-вот воспламениться сверхмирным синтезом.
Даже один взгляд двух юных божеств, одно прикосновение друг к другу вызывало у них такой эмоциональный разряд или взрыв — «психический экстаз», — который в неисчислимое число раз сильнее физической чувственности человеческого существа. Но они же боги! И они задумали добиться такой всепроникающей взаимности, в которой могли бы слиться настолько, чтобы чувствовать друг друга изнутри, «материально» обняться душами в их сверхфизическом сплетении. Они решили взаимодополнительно обменяться: Одо решил стать Тирой, а Тира воспылала стать Одо. Конечно же, этот акт вовсе не мыслился как физический обмен телами, нет. Это был замысел нерасторжимого душевно-чувственного объятия и проникновения — именно взаимного восполнения натур друг друга как синергетической конъюгации божественного естества обоих. Таинство «самотворения» состояло в том, чтобы поменяться своими сущностями, тем не менее, оставаясь при этом самими собой и, одновременно, выражая новообретенную полноту обоих.
И они исполнили это неведомое действо! Предание не сохранило точных описаний и тем более понимания того, как осуществилось таинство полной взаимности, но так или иначе, Одо и Тира превратились друг в друга — пере-осуществились друг другом, — и это только многократно усилило их любовь. В этом сверхличном переходе они божественно достигли чувственного психофизического супремума, неизвестного миру — ни в те предначальные времена, ни даже в нынешние! Именно с тех исторически неизмеримых времен мир унаследовал и до сих пор боготворит великий принцип любви: самоотдачу — стремление отдать себя без остатка другому, раствориться, расплавиться и воссиять в душевном слиянии с другим, при этом благодарно исполнив союз любви своим восторженным чувством. Жертвенность как возрождение, отдача как обретение — вот какая мистерия открылась двум юным богам в их взаимомыслии, взаимочувствии и взаимодействии! И в таком синтезе взаимных устремлений Одо и Тира сочетались душой и телом, стали обоюдо- и взаимо-проникновенны; вместе с тем они еще обрелись в союзе и как супруги, хотя уже совершенно непонятно, кто и в каком качестве представал, — если принять во внимание, что они изменились, точнее — взаимопревратились. Но земные представления плохо выражают космическую психодинамику таких уникальных, действенно-мирозиждительных превращений. Они стали небесно-эфирными образами любви всего мира — любви как вселенски универсального единящего начала, его сущностной гравитацией и принципом дальнодействия. И, предвосхищая эпилог мифа, этот звездный образ — не отдельная фигура на карте космоса (катастеризация в учениях древних цивилизаций), а вся незамкнутая полнота звездных миров в неиссякаемой полноте времен превечнующего Мультиверса, развертывающегося неизменно новыми вселенными.
Итак, Одо и Тира таинственно по природе, но явственно по существу сочетались друг другом: Одо с предвкушающей готовностью очутился Тирой, а Тира с переполняющей ее радостью превратилась в Одо; при этом дополнительно они образовали совместную небесную сущность — третью ипостась их союза. Феноменология их пресуществления — не только сверхприродного характера, но и сверхнебесного уровня общности, в которой юные боги в трехначальном синтезе и обретенной взаимности ощутили невыразимую ясность и сверхэмпирическую истинность чувств. Они обрелись как двуединое триединство, трансцендентное даже в понимании богов соседних вселенных… Это логика непрозреваемо высших миров. Возникшее триединство Одо и Тиры получило такое возрастание их любви, о которой даже помыслить не представляется возможным. По крайней мере, человеку, да и тамошним богам иного мира тоже. Даже и одного кванта их любви чувственно хватило бы нескольким поколениям человеческих жизней, могло бы длиться многие эоны исторического времени. Ну разве не боги?! Так в мир пролилась и осуществилась великая единящая сущность — любовь.
Божественный синтез произвел онтологический и психоэмоциональный взрыв новой вселенной — и не только чувственной, но и физической. Удивительным, но совершенно закономерным результатом этого взрыва стало возникновение пространственно-временного континуума как онтологического ядра нового, прежде несуществовавшего и даже логически недопустимого мира. Кроме того, в пределах обретенной вселенной был сотворен и небесный чертог царственного бытия Одо и Тиры — прекрасновеличественный в его самодержавной статусности и благоотстраненный в его вдохновенной энергетике — как неожиданный оазис в безнадежной пустыне, как волшебный мираж жизни в испепеляющей тщете потенций...
Если бы было возможным охватить общим представлением произошедшее, непосредственно воспринять свершившийся метаморфозис сущего, «узреть» описываемые события в тех образах, красках и ощущениях, как это предстало невольным свидетелям наяву, то было бы легко согласиться с той очевидностью, что выразить все явленное уму и чувствам невозможно в конечных образах, в ясных дефинициях…
Божественное произведение любви. Адро и Крати
Божественно счастливым произведением безмерной любви Одо и Тиры стали два чудесные детские создания: божественный мальчик Адро и божественная девочка Крати. Они во всем и многократно превзошли в совершенстве своих породителей, и это ничуть не удивительно, принимая во внимание чрезвычайную особенность условий их явления в мир — в небесный новомир. Если сказать, что Адро и Крати были во всем совершенны — это значит не сказать почти ничего, ибо они были сверхъестественно, даже по завышенным божественным меркам, совершенными существами, для которых сложившийся в тогдашнем Всемире спектр критериев совершенства оказался слишком узок и выразительно тесен. Наибольшим же достоинством их небесных натур была неисчерпаемая всеобнимающая доброта и обезоруживающее все мыслимое мирское зло нефильтрованное доверие ко всем и ко всему в их окружении. Но такими же и должны быть все, кто рожден в абсолютной радости жизни и всепроникающей любви, разве нет?! «Классическим» богам не пристало доверие к кому-либо, даже к божественным подельникам мира; они требуют беспрекословного подчинения, в этом их авторитет! И потому взаимное доверие Адро и Крати (точно так же, как и Одо с Тирой) казалось подозрительно небожественным, но скорее всего, напротив, — было именно сверхбожественным качеством их натур. Даже просто дыхание в их присутствии исполнялось небывалой легкости и счастливого предчувствия, а атмосфера струилась каким-то неизвестно-тонким ароматом бытия… (Ни тогда, ни тем более сейчас невозможно достоверно и отчетливо идентифицировать безмятежную летучесть этого ощущения… Это чистая вибрация души и интуиция наивного восприятия ума!)
Если Одо и Тира первородно были явлены заведомо разными началами высшей жизни — рожденными в исходно разных семьях, но оказавшиеся сущностно пред-едиными, то в случае с Адро и Крати обнаружилось иное таинство жизни — их явлением была чудесно выражена сверхэмпирическая аномалия: да, они были единоутробными сородичами, но при этом оказались осуществлением самостоятельных, фактически родственно независимых линий жизни — они были действительными братом и сестрой, но зачатыми духовно и как бы рожденными разными родителями, и потому братом и сестрой они являлись лишь номинально, на сверхродственном уровне, выражающем феномен высшей и чистейшей чувственности. Это, конечно, очень странно, и даже, наверное, почти невозможно в обычном мире, но они же и сами были невозможными созданиями иного мира, в котором такое «генетическое» волшебство оказалось чудесно возможным. Вот такой всевозможный оксюморон иных пределов бытия… Скорее всего, их разноначальность была обусловлена высшей необходимостью задать самостоятельные качественные орты возникающего мира, утвердить многогранность его измерений. В истинном сверхестестве и силе связи родство Адро и Крати было родством их чувственно когерирующих и взаиморезонирующих душ — это было детственно-согласное и творчески-синхронизированное преобразование всей мировой реальности в чистейший свет их божественными натурами, случайно еще объятыми телесной субстанцией бытия (ведь даже у богов есть материальный субстрат божественности!); но при этом их небесная природа, все же, не была безвольно скована вещественными покровами тварных сущностей, она выражала качество творческого естества, в котором властная стихия чувственности и страсти в их злободневно-эмпирических проявлениях и силе получила благодатное пресуществление.
И потому, когда эти дети благословенных богов и сами истинные боги, Адро и Крати, полюбили друг друга — поистине на космо- и теогоническом пределе возможностей всеединого мира, — это вовсе не удивило ни мировой Пантеон, ни окрестный поднебесный мир. (К слову, можно вспомнить эллинскую мифологию, в которой совершенно нормальным и даже заурядным явлением были близкие — в форме откровенного инцеста — отношения между богами-родственниками, причем даже из разных поколений. Но земная тень отношений обитателей древнего Олимпа нисколько не должна смущать историю любви Адро и Крати в ее подлинной и непорочной сути.) Так что любовь молодых богов торжествующе-вольно и чувственно-красиво расцветала удивительным феноменом, она озаряла сверхчувственным светом все уголки божественного царства и все подвластные ему поднебесные пределы бытия, несомненно обетуя взрыв сверхнового мира — еще более невозможного и совершенного, чем тот, что был явлен творчеством взаимоодушевления Одо и Тиры! Адро и Крати любили друг друга, как, должно быть, любят друг друга цветы в Эдемском саду, невинно обнимаясь стеблями в поцелуях лепестков и безмолвно шепчась на ароматно-благоуханных волнах праздника жизни о великой тайне нетленного бытия. Вот! (И всякий, кто лишь на стремительный миг был бы чудесно восхищен в эту среду личного взаимовосприятия, безусловно, смог бы уловить это состояние источающейся гармонии — хотя бы даже краем сознания, непроизвольным откликом души.)
Для Адро и Крати благозакономерно сложившаяся ситуация упрощалась тем, что их любовь не создавала напряжения для «божественной общественности»: когда они решили воспроизвести в своей судьбе явление синтетического взаимообогащения их сущностей, т. е. повторить поступок единения родителей, окружение восприняло это как именно то, что и должно было произойти «по естественному ходу» событий, причем в безусловно превосходном эффекте и благостном исходе. Во вселенском Пантеоне, его небесном хозяйственно-административном аппарате и многочисленных земных департаментах безошибочно улавливали суть грядущего и даже были в восторженном ожидании чего-то безусловно волшебного, и притом во всемирном масштабе. И потому для осуществления великого таинства высшей взаимности прекрасно-юным, уже повзрослевшим под небом инобытия, Адро и Крати вовсе не нужно было покидать родительскую обитель — царственный оплот их благословенного, реально мироточащего княжества в точном смысле не от мира сего…
Небесный Престол
Итак, небесная твердыня — обиталище и престол Одо и Тиры и славных наследников их любви Адро и Крати — оказалась на пороге событий, удивительных даже в логике явлений божественного бытия: мир вверялся новому Началу! Одо и Тира, по-сути, были удельными богами, ибо властвовали в пределах отдельного царства Всемира, управляя земными и небесными явлениями иной, поистине внеположной реальности сущего. Их царственная резиденция была столь удивительна, что, безусловно, заслуживает специального, хотя и краткого описания. Бережно сохранив, насколько это возможно, живой образ небесного чертога (сам дворец засвидетельствован неотчетливо, но цветущий сад, в котором словно парила их цитадель, по дошедшим воспоминаниям, был исхожен «от края до края»), предание, тем не менее, не воспроизводит во всей полноте и красках сохранившиеся представления счастливых очевидцев и содеятелей благословенной обители богов.
Эта межзвездная крепость богов была чрезвычайным в своей метафизической природе явлением, образное представление о котором и его описание земными словами заведомо обречено на скудость и изобразительную недостаточность. Со стороны земной тверди неизвестного, бывшего еще беззвездным, мира, в прозрачнеющих небесах которого распростерлась царственная цитадель богов, она выглядела как воздушно утвержденный эфирной материей и свободно парящий в выси град. Это было архитектурно оформленное подобие облачного сгущения, пышного и одновременно плотно сбитого в художественных формах немыслимой геометрии. Величественный облачный град являл собой воплощенный образ теокосмогонического творчества всего божественного мира. Со стороны же слоев беспредельно высшего бытия — тверди абсолютного неба, с миросущего горизонта событий — эфирный престол богов представал как величественный и удивительный садово-парковый ансамбль, как эстетическое произведение космической жизни в ее бесконечном пределе красоты: украшенный растительными диковинами и населенный тварными сущностями живого мира, он, безусловно, был средоточием вселенской воли к совершенству; в нем проявлялась и священнодействовала природная энергия мировой жизни.
Но самая удивительная функция ландшафтного облачения эфирного престола заключалась в том, что в нем осуществлялся гармонический взаимооборот пространства и времени. Это пока неизвестное земной науке свойство обуславливалось тем динамическим состоянием, в котором физическая ткань реальности плавно меняла размерность: ситуативно обретала или наоборот, утрачивала некоторые измерения своего пространства-времени, меняла фундаментальную свойственность… Иными словами, в садах цитадели можно было некоторый объем пространства конвертировать в определенный интервал времени, т. е. обменять дольку пространства на толику времени, и наоборот, — из временного фрагмента «произвести» соответствующий длительности этого фрагмента локус пространства (более детальное описание двухвекторного пространственно-временного конвертера — S-T трансфигатора — однажды было обнаружено в другом неканоническом предании — «Онтологической были междумирного королевства»)…
Принимая такое, безоглядно выходящее за рамки любой «приличной» физики, свойство внутридинамической корреляции пространства-времени, можно утверждать, что этот сад был надвременным — безначальным и бесконечным, — в нем само время и его событийные исходы задавались пластичными метаморфозами жизни его обитателей. В ныне наблюдаемом мире привычно понимание жизни во времени, здесь же действовала обратная логика — в противоположной причинно-следственной обусловленности время было произведением и результатом жизни! Жизнь дышала временем, время было дыханием жизни. Таким образом, обширный и неувядаемо цветущий сад небесной обители жизненным кипением непрерывно генерировал поток времени, в обмен на которое конверсионно извлеченное пространство служило тектоническому расширению вселенной — геометрическому приращению мира, а позже — и разбеганию в нем мегазвездных образований в неутомимом космическом обустройстве сущего. Так престол как очаг бытия, кумулируя присущую ему витальную энергию — внутреннюю жизненную силу, — неотвратимо оттеснял хищно обступающее его Несуществующее, космогонически раздвигая пределы подвластного окружающего пространства и простирая онтологический порядок явного мир за горизонт сущего.
И потому этот сад также был и надпространным: несмотря на замкнутую область (это все же была поверхность ограниченного эфирного облака), он казался нескончаемым и разнообразным; кроме того, царственный сад имел изменяемую топологию: пройти дважды по одному и тому же маршруту в благоухающем цветении небесной красоты было невозможно, ибо сад постоянно волшебно менялся в своих очертаниях, извивах и поворотах бесконечных дорожек; его ландшафтный дизайн был текучим в являемых им образах… В целом, это был сад с непрерывно изменяемой во времени геометрией пространства и обновляемым художественным представлением; и потому, можно утверждать, что это был во всех отношениях бесконечный сад — он всегда представал иным, никогда не повторяя прежнее великолепие, но неизменно оставаясь превосходным и поражающим любое, даже очень требовательное воображение…
Столь необычными свойствами обладал и царственный дворец: он тоже был… нескончаемым, и в этом смысле безразмерным: сколько бы ни идти по нему, неважно в какую сторону и по какому из переменчиво-многих измерений, он никогда не кончался, представая все новыми архитектурными ансамблями и интерьерными вариациями... (К слову и попутно, чего уж там, позволительно «выдать» еще одну общую и простую, но возможно неожиданную тайну: на краю мира сам мир утрачивает нормальную пространственно-временную структуру, его фундаментальные очертания размываются, становятся зыбкими и тают как утренний туман; мир именно на краю его явления, на онтологическом горизонте его определенности... обретает бескрайность как бесконечность бесконечностей и всевозможность возможностей!.. Именно это особое состояние флюидности бытия современная научная мысль склонна трактовать как сингулярность, открывающую тоннель в иноразмерное мировоплощение...)
С ветвей причудливых растительных сущностей (с заведомым риском неточности можно назвать их деревьями) в саду всех приветствовали и сладкозвучно умиротворяли жизнерадостные пернатые певуньи, и всякое встречное существо живого мира словно ликовало и радовалось навстречу любому. Казалось, вся архитектура жизни этого сада сочилась энергией добротворчества, в каждом его даже самом малом явлении, звуке и шорохе сквозила вечная тайна абсолютного бытия…
И так небесный престол Одо и Тиры мироточил Жизнью, рождающей пространство и время Большого Бытия. Непочтительно перефразируя дедушку Ницше, можно было бы воскликнуть: «Божественное, слишком божественное!».
Канун Мира
В назначенный день и выбранный час (на самом деле в небесной обители вовсе не было деления времени на день и ночь, поскольку само состояние времени детерминировалось жизненной энергией престола — ритмы циклов божественного бытия объективировались в виде актуального времени различной «плотности», и по необманчивым ощущениям там всегда царило неполуденное утро — неувядаемо свежее в своем дыхании жизни и неутомимо щедрое в обетованиях предстоящего мирозиждительства. Действительно, было бы очень странно представить ночь — ночь богов, означающую сопутствующий ей сон богов, а значит — бессознательное оставление мира без попечения! Отдых и тем более сон бога беспечно отдает мир на энтропийное расхищение… И поскольку время в царственной резиденции богов не было дифференцировано, то и длительность как некая величина и неотъемлемое свойство реальности тоже не подлежала никакому исчислению и определению — это же было царство вечного бытия! Мерой же отдельных периодов служили исконные характеристики фундаментальных процессов миростояния небесного царства в целом!) — итак, в некой точке надвременного бытия все было готово к торжеству, о драматургии коего не мог догадываться никто, ибо это была великая интуиция абсолютной Тайны.
В осуществление сакрального действа на центральный лужайке небесного парка в божественной цитадели был устроен настоящий (лучше бы сказать сверхнастоящий — не только небывалый, но доныне и невозможный) Пир. Это таинство свершалось как метафизическое крещендо, постоянно возвышаясь в раскрытии трансцендентного смысла до пронзительных высот онтологического миропреображения. Мир оказался накануне… нового мира.
Здесь нужно сделать одну неожиданную оговорку, важную как удостоверение реальности (хотя и сверхъестественной) описываемых событий. Не вдаваясь в подробности, все равно остающиеся за гранью постигаемого, изображаемая картина основана на обнаруженном свидетельстве избранного добросовестного участника пира, на котором ему, в силу неизвестных обстоятельств, была уготована особая роль. Из его памятных зарисовок известно, что в гуще происходящего он был назначен драматургом-сценаристом и режиссером-постановщиком тайнодейства, его креативным автором, виртуозным актером и восхищенным зрителем — все роли одновременно. Он, как и полагалось, совершенно безнаказанно оставляя время без внимания, воспроизводил все краски в ярчайшей полноте цветов как рассказчик и действующий персонаж, и при этом ощущал их изнутри и извне как изумленный наблюдатель и ответственный участник. Можно сказать, что он был исполнителем ролей всех действующих персонажей — попеременно и одновременно; и вместе с тем, ловил живые взгляды и ощущал прикосновения, даже ощущал невыразимый вкус тех яств, которые сопутствовали пиршеству, — как званый гость и сторонний свидетель разворачивавшегося красочного действа. Наконец, он был распорядителем всего торжества и техническим исполнителем его конкретных актов. Это трудно совместить в сознании, но в тех особых условиях почти остановившегося дления мира это было совершенно естественное единство — цельность всего потока событий, которым была захвачена психика в активном и торжествующем восприятии происходящего. Это было уже по ту сторону эмпирически воспитанной психики…
Известен даже один казус. В разгар действа обнаружилось исчезновение концертмейстера. В поисках его, блуждая по прихотливо изменчивым тропам безразмерного сада, администратор пира неожиданно оказался за изгородью вышней обители богов. Это была именно изгородь наподобие деревенского плетня, тянущегося вкруг по самой кромке облачного обиталища. Странно и даже как-то несоответственно месту, но именно так оно и было. В нервозной спешке неосторожно выскочив через прореху в этой изгороди, распорядитель пира оказался на крутом обрыве эфирного чертога, на самом краю Престола и едва не сверзнулся в зияющую пустоту. Но в этот миг его предупредительно удержала рука именно аврально разыскиваемого концертмейстера. Тот, по виду, пребывая в некоторой растерянности, но одновременно и тихом примирении, сидел, уютно прислонившись к перекладине, на дерзком уступе мира, предательски опасно выдававшемся в совершенно безвидное Ничто. Зачем, как и почему он оказался в таком загадочном для многомерной архитектуры небесного града месте — как вообще он смог забрести в такие дебри бытия на самой границе небытия — осталось непонятным и даже логически невозможным. Но ведь и разыскивающий его администратор тоже каким-то образом очутился в этом коварном закоулке Престола. Удивление усиливал еще и тот несомненный факт, что концертмейстер с явным удовольствием «причащался» небесным нектаром из подручного фиала, прекрасно зная, что в этот неопределяемый момент должен быть при исполнении совершенно иных, поистине священнодейственных обязанностей. Бухать в таком месте, в ходе такого важного событийного изворота — это было в высшей степени неожиданно; очевидно, это был какой-то отчаянный вызов или, скорее всего, эмоциональный пробой. Но… распорядитель остался благодарен ему: и за то, что в вынужденных и экстренных поисках сумел оказаться на опушке Всебытия (это было непередаваемое ощущение — и в физическом переживании, и в эстетическом восприятии); и за то, что был счастливо удержан от безвозвратного падения в зловещую бесконечность; наконец, и небесный эль тоже оказался очень кстати и помог осознать и прочувствовать невозможность того места и момента, в котором они не сговариваясь оказались по неведомой прихоти обстоятельств. В конце концов, исполненные тихой благодати, оба соучастника мистерии вернулись к той реальности, которая заведомо превосходила всякое стандартное представление о реальности: каждый в исполнении своей роли снова включился в разворачивающееся в садово-парковой части Небесного Престола таинство пресуществления божественных сущностей Одо, Тиры, Адро и Крати. Хотя во всемирно расширенном смысле следует говорить о таинстве зачатия инобытия.
Пир
Интермедией пира стало само по себе мистическое событие как необходимый пролог таинства во всей его иррациональной драматургии. Вначале Адро и Крати прошли магическим путем своих родителей — Одо и Тиры: они перевоплотились своими сущностями друг в друга, оставшись при этом самими собою, но дополнительно каждый воощутившись в другом и обретя полноту сверхличного единства — как оба сразу и всецело в одном едином. Это была сакральная, глубоко сокрытая от всех преамбула разворачивающего действа, но даже если бы образование такого двуединого триединства могло быть объективировано и свидетельствуемо, описать его все равно не представилось бы возможным — для этого эмпирическим миром не явлено выразительных образов, нужных слов и даже правильных звуков. Можно, однако, сказать, что в миг такого взаимопресуществления Адро и Крати мир как бы дополнительно прояснился, словно в нем проявилась сверхсвойственная энергия света — чрезвычайного произведения неограниченной доброты, отворенного настежь доверия и всеготовой мировой любви. Престол буквально просиял новоявленным светом, обнаружив небывалый спектр красок; и он взыграл неизвестными нотами, озвучив иные обертоны музыки небес. Престол озарился и возликовал, мир сладостно томился великим ожиданием грядущего…
В ознаменование случившегося обручения божественных сущностей и было устроено пиршественное торжество. Праздничное застолье в его драматургической фабуле тоже было глубоко символическим и царственно пышным эпизодом, но, тем не менее, не отпечаталось в свидетельствующей памяти. Кроме пышного убранства и яств, не имеющих аналогов в поднебесном мире, пир сопровождался столь же удивительным благозвучием, исходящим из живых глубин окружающего сада и наднебесных вышин превечного Всебытия. Бодрящий нектар, живительная амброзия, замысловатая хореография в исполнении насельников небесного града и симфоническое мелодичное оформление происходящего — вся атмосфера празднества создавала ощущение предбудущей гармонии и великого умиротворения мира, а лучше сказать — самораскрытия мира в новом онтологическом модусе. Художественное великолепие обустроенного пространства, его преисполненность благодарной радостью жизни, выразительность образов и форм, создававших особый интерьер события; яркость красок, насыщавших этот благословенный удел мира, и гармоничность звуков, как нежное прикосновение струящихся с высших небес (ибо и сам престол был тоже небесным, но и над ним простирались «свои» небеса, порождавшие «музыку сфер»), — словом, вся обстановка начинавшегося эзотеризма возбуждала такое состояние, так обостряла восприятие, что явленная эстетика непроизвольно вызывала восторг и желание в этой красоте раствориться и причаститься ей, стать ее выразительной частью.
В этой многослойной картине Адро и Крати олицетворяли непреходящую молодость, невыразимую красоту и запредельное совершенство во всем, как это и подобает истинным бессмертным и могущественным богам. Но самым завораживающим была осязаемая красота и источаемое могущество их любви — величие, которым, словно каким-то неведомым излучением светились их сущности. Любовь, которая обрела зримые очертания и беспрепятственно пронизывала, благостно пропитывала все окружающее мировое пристанище. Она обнаруживалась и безошибочно улавливалась в виде космической радиации, пробуждающей даже камни, всю косную, безучастную к жизни материю к безусловному добру и преображая все сущее для новых ощущений животворного бытия. Образно можно даже сказать, что мир благословенно плавился в этой любви, податливо открываясь метаморфозу…
Между тем, наступала кульминация таинства, сюжет коего, очевидно, до конца не был известен никому, даже самим божественным персонажам. Это была живая тайна тайн, в этот самый миг спонтанно творимая в своей чудесности и деятельно раскрываемая на арене сущего мироздания в божественной космогонии должного. Скорее всего, событийных аналогов этому действу в Большом Мире вообще не было, и, возможно, уже не будет…
Ипостасийная теогония
По окончании символистичного застолья и сопутствовавших ему активно-художественных композиций четверо богов в блаженном благоухании тела и души взошли на специальный, особым образом устроенный и украшенный помост в намерении осуществить главную тайну задуманного, но до сих пор небывалого во Всемире действа. Основа помоста была искусно соткана упругими потоками воды, пересечение и вихрение которых создавало струящуюся твердь. Сверху бурливая водная гладь была устлана огненным покровом, окаймленным языками пламени, исполняющими загадочный ритмический танец. При этом от соприкосновения двух природных элементалей — воды и огня — по периметру мистериального престола взвивались клубы ароматизированного пара; подхваченные потоками воздуха, они создавали туманное обрамление помоста и служили полупроницаемой завесой церемониала; а мелодичное дыхание ветра рождало песнь являемой истории и аккомпанировало исполнению разворачивающегося богодействия. Это была симфоническая и красочная прелюдия стихиалий в сиянии звёздной пыли непостижимых миров...
Лица божественных персонажей искрились светом уже какого-то иного мира, их взгляды, обращенные друг в друга, струились радостью любви; они словно были преисполнены тайной мудростью жизни… за эмпирическими пределами самой жизни, даже в ее божественном раскрытии. Соединившись руками в единочувственном хороводе, до последней капли своих сущностей преисполненные взаимности и как бы непрерывно погружаясь друг в друга, они в каком-то очевидно блаженном усилии, экстатически обнявшись душами, в ускоряющемся танцевальном кружении совершили обряд меж- и много-личного переобручения: они вместе и враз вознеслись в огненном вихре в надмирную высь, свившись в единое эфирное целое; и даже лучше сказать — они пламенно взорвались волной нематериального света, ярчайшая вспышка которого смогла осветить даже самые глухие закоулки мироздания, насквозь просветить все сущее в его тогдашнем космологическом воспрявлении… В священно-эзотерическом торжестве возникла психофизическая суперпозиция как располняющее слияние и трансперсональное соумножение олицетворенных божественных сущностей; и произошел их великий взаимообмен, трудно сказать, кого с кем. Это было таинство уже за коном феноменологии, посильно возможной в текущем эоне эманации сущего; оно было подчинено логике и закону иного, в этот самый «нулевой» миг возникающего и пока неведомого мира. И хотя мистерия совершалась на глазах многих небожителей, они были бессильны постичь, как именно она исполнилась. Так или иначе, в синтетическом взаимопреображении боги обрелись в новой космократической и многолично-единой ипостасийности: Одо (который вместе с тем уже был Тира, если вспомнить, что они уже раньше взаимопрониклись) воссоединился в истинной любви с Адро (к тому моменту одновременно бывший уже и Крати), а Тира (или таки Одо?) слилась с Крати (или все же Адро?). Внутренняя сверхприрода, порядок и синархия возникшего божественного многоединства не подлежит мирскому логическому охвату, ибо бог неопределяем изначально!
Так в любви как активно-претворяющем чувстве взаимообретения миров сущностно сочетались отец и мать, сын и дочь, брат и сестра; единоприродно соборовалось родительское и детское, мужское и женское, сотворив синкретическое всеединство как мировдохновенное начало Большого Бытия. Обретенная родственным синтезом всецельность многосмысленно предвосхитила позже выведенную и более узкую аристотелевскую формулу дружественности «ενιαία ψυχή σε δύο οργανισμούς» («одна душа в двух телах»), ибо образованная божественная целокупность уже была несчетной и неделимой сверхсущностью, щедро эманирующей энергией любви. А в космологической универсальности это был синтез чувственного и рационального, плотного и эфирного, земного и небесного, замысла и действительности. (В эллинской классификации видов любви досадно упущена миротворительная любовь, возжигающая бытие. Онтологическое беспамятство цивилизации…)
Онтологическая крепь мира
Итак, взаимопроникновенный божественный синтез произвел вспышку метафизического света — сгусток эфирной плазмы, высветившейся огнем неизвестного спектра и достигшей в ее пронзительности, безусловно, самого средоточия Большого Бытия. Это был всезвездный солнцеворот, взметнувшийся до самых прозрачных и потайных небес многовидного ВсеМира: до тех его глубин и вышин, вообразить которые земное существо не в силах. В волновой вспышке чувственной энергии все, что было до этого момента — вся звездная архитектура мироздания в бесчисленности его земных и небесных, больших и малых, ближних и дальних учреждений вселенского бытия — как бы оно ни было велико, пространно и всеобъемно, — весь космогонический «жар» и художественная красочность мироявлений сущего словно выцвели, остыли и поблекли по сравнению с тем, что было явлено в результате обряда взаимообращения богов.
Творительным откликом на божественный импульс был онтологический трепет всего мироздания, пронизывающая вибрация его реликтовой астрофизической ткани. Универсум был объят творческим вдохновением, космологическим произведением которого была великая аннигиляция и, одновременно, великий синтез: генезис универсально-фундаментальной крепи мира как вечноновое всеначало вечнонового Мультиверса — бесконечного множества универсумов, коим еще только предстояло воспроявиться в особых пространственно-временных очертаниях, материально-энергетических взаимодействиях и художественных образах осуществления… Текущий мир, в котором средоточием всех его энергий на пике их колоссальной мощности был осуществлен божественный синтез, уже не мог вместить полноту бытия, целостно выразить состояние спонтанной радости, всезаполняющего восторга и уготованного блаженства, — новый сверхчувственный чекан обретаемого мира, обещанный таинством взаимности любви Одо и Тиры, Адро и Крати. И потому мироздание в его тектонических первоосновах и до самых бездных краев взорвалось сверхмощной энергией иного бытия. Реликтовым эффектом этого большого онтологического взрыва стала неудержимая космологическая экстенция — раздвижение пределов мира, собственно, осуществление вселенной, незатухающая волна которого и поныне неограниченно ширит видимые и невидимые просторы сущего и безвременно длит вечность Универсума — явление, в современной науке известное как расширение Вселенной — развивающийся свиток всебытия. Но так оно и было! И так оно и продолжает быть: выйдя за горизонт всяких определений Мира, волна новоявления сущего сокрушила все установленные пределы бытия, и устремившись в многообразие безвестной реальности, неутомимо выявляет неведомые просторы из-под власти Ничто...
В космическом потоке жизнеогненной плазмы Мир заново обретался как преисполненный неиссякаемым потенциалом всеобщего взаимосогласия — той Harmonia mundi, которая определяет субстанциальный смысл сущего, предзаданный порядок вселенского бытия и божественно-предустановленную структуру человеческой души. Тайнозаданность сущего Гармонией мира, которую математически измышлял Пифагор и о которой высокомысленно грезил Платон, исполнялась энергией благодати, истекавшей в еще неведомую, только еще возникающую реальность...
Все архаичное мироздание сосредоточилось в одной непостижимой сфере мира — синкретической гиперзвезде космического всеединства, затмившей сиянием все многослойные небеса… Но дело в том, что и небес-то уже не осталось — они тоже счастливо претворились в одно звездное мировое единство, изливавшееся светом через свои невидимые пределы. Да и пределов уже не было…
Мир сверхматериально расплавился и истёк — в зиждительном потоке преображения свершилась полнота его времён; вся его космологическая история, вся возможная энергия космических явлений и весь творческий потенциал сфокусировался в экстремальной точке Омега наличного бытия, послужившей онтологической кротовиной для перехода к состоянию должного существования по ту строну разрыва, — в новоначальную точку Альфа. Произошел экпирозис, однажды предугаданный Гераклитом Эфесским (ясновидцем периодов всевременного бытия, по иронии древних знатоков мироведения прозванным Тёмным) — этот мир выгорел и угас, чтобы возгореться вновь в другом воспроизведении, в иных космологических параметрах, явив утверждением завозможных значений фундаментальных физических констант иной мир. Многомерный гиперболоид мира, сконцентрировавший всю энергию высокой чувственности, весь потенциал наличного бытия, прожег онтологический туннель в инобытие. Или можно сказать, мир был восхи́щен любовью в высшие пространственно-временные пределы абсолютного бытия; его прежняя реальность метафизически пресуществилась в пламени божественного синтеза, чувственно превозмогшего эмпирически наличное в сверхэмпирически должном. Исполненное радости и восторженное космическим предчувствием сущее в галактическом танце всевозможных энергий выразилось звёздно-эстетическим многообразием миров — универсальным пространственно-временным виталищем вселенской любви.
Эмерджентология невозможного, или Таинство мироначала…
В заключение занебесной были (в астральных аспектах Больших миров) и в заключении земного духа (из-под его телесного рубища)...
Все произвольно описанные события произошли примерно 13,8 млрд. научно точно исчисляемых земных лет назад (и тому есть неожиданные свидетели — «выходцы из времени», которые тоже вели хронометраж по тактам личных ощущений вселенской жизни, не поддающейся земному счету), обусловив феномен, ныне вошедший в естественнонаучную картину мира как Большой Взрыв... Бум! — космологически проникновенно выразилось Сущее, по образной мысли Плотина, благодатно излившись через край, преисполненное самое себя… Бытие протоМира было физически-чувственно овеществлено вселенскими формами Большого Бытия, которому надлежит стать действительно настоящим — исполниться реальностью высшего миропорядка. И потому научно утвердившуюся аббревиатуру BB — Big Bang — Большой Взрыв — с должным пониманием истории Мира следует раскрывать как Big Being — Большое Бытие, которое и не может быть ничем иным, кроме как торжеством великого чувства — вовсе не панпсихизма, и даже не всеединства, а Любви. Достоверным свидетельством того, что любовь неостановимо продолжает совершать (и совершенствовать!) мир, служит все ещё длящееся расширение Вселенной, креативно возженной чувством — все дальше и дальше, все шире и шире, за горизонт наблюдаемой небесной ойкумены — не просто заключая в свои объятия все новые участки мировой ткани, а именно создавая новые миры, неумолимо изгоняя и поглощая небытийную пустоту и возделывал бессильное Ничто в космический сад невообразимых, истинно чудесных форм бытия...
Вот такая волшебная история невозможной для смертных любви высшего смысла — таимое нескончаемым временем сказание о богах Одо и Тире, Адро и Крати и, одновременно, их всемогущем единстве в творческом произведении любви — физически осуществленном мире всепретворяющей любви. Великое чувственное богодеяние послужило началом космоса жизни, выраженного астральным цветком ВсеМира, ныне явленным в завороженном восприятии мыслящего существа. Но в истинном — не столько божественном, сколько человеческом — содержании легенды, и в высшем — не только небесном, но и земном — смысле, это история о тех тектонических предначалах мира, на которых только и возможно твердое основание мироздания как космического храма вечной жизни, под беспредельными сводами коего непрерывно и неустанно свершается мировая литургия всеединства, согласия и гармонии. Это священная служба всеобщей взаимности всего сущего, в таинстве которой происходит зачатие мира в любви и для любви; и космология этой любви — неутомимая религия жизни как связующая энергия бытия, как творческая космогония и миродержавная теогония — явление новых богов ВсеМира. Представший их деянием мир — материально-энергетическая хореография любви, ее астрофизически реальное воплощение: по божественному замыслу мироздание космологически изготовилось в форме любви. Все, что основано на иных принципах — уязвлено, ложно и обречено на страдание, хаотичность и распад. Небесная история бога в ее земной проекции всегда есть история человека! Земля есть отражение небес, ибо, и по мудрости ТриждыВеличайшего, действует императивный конститут-ордер благоснисходящего подобия — «как вверху, так и внизу» (Изумрудная скрижаль Гермеса Трисмегиста), и по библейскому упованию заповедан вектор бытия — «…яко на небеси и на земли» (Молитва Господня). Явление бога есть акт становления человека — богочеловека. И потому вера в человека — намного сложнее и отважнее веры в бога.
Мир был замыслен и начат любовью, содеян в любви и сотворен для любви. Простая истина как аксиома жизни, даже (и особенно!) в ее бренном статусе! Но эта самоочевидная универсальность великого Начала Начал исторически ускользает из научного понимания человечества и чувственной реакции отдельного человека. В тусклой эмпирике мирового разобщения и необретенной красоты чувства любовь обжигает того, кто ею тяготится, и пламенит того, кто ею торжествует. Невыученный урок озабоченного существа, алчущего земной благодати на подножном корму вселенной, по недоразумению и самонадеянности отказывающегося от божественной участи — великой, но трудной и потому-то именно и божественной! Сотворить мир — это же поистине невозможно трудный труд, посильный только богу и возможный только в любви к миру. И все же, всебытие жизненно всегда открыто для нравственной практики и творческого исповедания начального принципа любви, без которого… мир просто перестанет… Творите мир (гармонию любви) в мïрах (в окружении своих ближних) и будет Мiр (вселенная как Космос) — таково установление явленного порядка, свидетельствуемого даже самой малой физической крупицей материи и самым слабым нервным импульсом сущего; создаваемого самым беглым фотоном всемирного взаимодействия и самым сакрально-тихим рождением чувства; сквозящего самым ускользающим квантом реального бытия и самым тусклым проблеском его благоговейного осознания. Мечтайте небом, чувствуйте звёздами, лучитесь солнцами — и мир проникнется животворящим всеединством; мыслитесь добром, щедритесь милостью, благоствуйте доверием — и космос податливо и богопокорно отзовется, ибо вселенная вожделенно резонирует... Человек и есть божественное начало мира.
Любовь — универсальный вид творчества: и сам мир созидается, и его абсолютная ценность обретается благодаря любви и во имя любви. Любовь в ее космологическом значении — самоотверженный труд и великий подвиг каждой призванной в мир личности; любовь — творческий императив всякой разумной сущности, не важно, в каком из миров явленной. Любить — значит сознательно-чувственно утверждать мировое бытие, заботливо управлять космическими феноменами Сущего, хозяйски развертывать его нескончаемое полотно и искусно сплетать его звездное кружево; это долгий путь обретения истинного чувства мира в его заповеданном, должном и потому непременно-предстоящем благолепии. В этой проекции всереальный мир — есть динамическая астрономия любви, любовь — есть универсальное чувство мира; космология любви облекается онтологией мира. В любви — священная неразрушимая онтологическая крепь мироздания и его всеобщая религия как фундаментальное сверхтонкое взаимодействие, коим осуществляется актуальное всеединство всех миров Всемира. И потому Вечность нудит человека к достижению космической красоты, порядка и совершенства.
Так урочит древнее (идущее из непроницаемых глубин доисторического времени) предание о великих зачинателях Мира, древних богах: Одо и Тире, Адро и Крати.
Интуитивная память милосердно хранит их в цивилизационно слабеющем сознании…
Рассвет мирологии. Послемыслие
Граждане, оплачиваем, оплачиваем проезд! Наследуем, пожалуйста, наследуем — мир, предназначенный для творчества любви!.. Встречаемся под вселенской смоковницей, когда она, отваживаясь и превозмогая проклятие Учителя, во искупление стихийного несовершенства зацветёт дивным цветом в возрождающем ожидании предобещанных несравненных плодов... И потому трансреальность пребывающего мира — не трагедия бытия, а великая заповедь инобытия, многозначная трудодейственная мистерия восходящего потока человеческого и всемирового преображения — по звёздному гравию к абсолютной форме совершенства космического надела мыслящего существа. Любовь к ближнему не подчиняется, а прямо и дерзко противоречит «ньютоновской» психомеханике — ближний иногда ближе, чем ожидается, и безмерное чувство взаимопритяжения никак не связано с пространственно-временной метрикой. Истинная мера величия замысла о мироздании — любовь, которая тем и творит невозможное, что она есть любовь…
Итак, «обыденная космология» — в земных трудах творческой эсхатологии и небесного подвига апокатастасиса... Это божественный — жертвенный! — завет физического хранения, эстетической реставрации и продолжающегося творения мира — в заслуженном соработничестве с богами ВсеМира.
Да будут все во всех и всё во всём, и разносущее многоединство в целокупном всеединстве!
ВсеСветный Аминь! |
