Человек воспринимает окружающих его людей как других, среди которых есть знакомые, близкие, любимые и нелюбимые, друзья и недруги-враги или просто случайные, безвестные другие индивиды. Но каждый из них, независимо, ни от чего, тем более — от нашей личной воли, создает общую, социальную — социально-психологическую, социально-историческую — ткань общего бытия, в которую и мы вплетены и тоже влияем на нее и участвуем в ее создании и динамике. И таким образом буднично осуществляем многополярную взаимозависимость, совместно соопределяемую в событийном потоке дней. Эта ткань — полотно нашей жизни, это история нашей жизни — конкретной, личной как эмпирически явленная (но не необходимая!) часть общей картины бытия. В такой истории, в таком экзистенциальном взаимопереплетении все другие превращаются в современников, и более того, — соучастников жизни и исторических подельников бытия, от жизнедеятельности которых наша индивидуальная судьба как наша история жизни неотделима, они незримо неразрывны.
И тогда роль этих других предстает в совершенно ином свете: какой-то безвестный другой, имя которого никогда не будет мне открыто, тем не менее, каким-то образом — физическими, и/или метафизическим — социально-психологическими воздействиями, личностными реакциями влияет на общий фон бытия, на ауру социальной жизни и тем самым непостижимо изменяет, претворяет мою собственную жизнь, мое мировоззрение, мое поведение, т. е. метаморфизирует личностное поле человека, являющегося для другого тоже другим. Этот коллективный современник творит глобальную историю.
Значит, каждый человек — это и моя жизнь, жизненная история каждого другого — это и моя судьба. Это эффект бабочки, который имманентен каждому живому существу, актуально сущему в этот самый момент, в эоне истории моей жизни, и который соопределяет ее. В этой реальной метафизике каждый другой, независимо от его социально-политического статуса, исторического масштаба, есть необходимый участник моей индивидуальной жизни, моей личной судьбы.
Получается, что например, Муаммар Каддафи, Саддам Хусейн — мои современники, безвестный мальчишка, бегущий по лужам где-то на окраине цивилизационной ойкумены — мой современник. И все вместе они есть нечто, что незаметно, но обязательно, законно-непреложно, по метафизическим миллиметрам трансформирует мое актуальное сознание, мое отношение к жизни, влияет на мою жизненную траекторию. И это и есть мой мир, моя жизнь, моя судьба, моя история личности, которая расширяется до всечеловека — сначала эпохального, исторического, а затем и до всеисторического: гео- и космоисторического. космоисторического. В этой картине другие проецируются в конкретные типы современников: есть любимые и есть нелюбимые — пассивно нелюбимые как незнакомые мне и потому остающиеся за радиусом моего отношения к ним, и активно нелюбимые как, не дай Бог, ненавидимые; есть герои и антигерои; есть просто безвестные и безымянные. В этой истории все другие, даже обитающие в разных земных пределах, превращаются в агентов «темной исторической энергии», функцию темного исторического действия, обуславливающего феномен глобального человечества в его ментальном, мировоззренческом, культурно-цивилизационном и проч. аспектах…
Метка: картина
Провалы, осыпи и курганы памяти
Иногда возникает проблема с памятью, ее фактической недостаточностью — невозможность уловить в структурных недрах мозга нужные информационные импульсы, извлечь затерявшиеся в контурах сознания сведения. Или реконструировать достоверную картину событий/хода мыслей.
Но еще хуже — проблемная память — деструктивная, ненужная память о «мусорном» событии или тупиковой проблеме ничтожного значения. Эти назойливые воспоминания безнадежно зашлаковывают актуальное мышление.
И еще эксцессы на грани патологии — псевдопроблемная сверхпамять как сверхэмпирическая избыточность памяти — воспоминания о событиях, которых реально не было, драматческая психо-постановка и эмоциональное проигрывание внеопытных, непережитых ощущений.
Обеззвезднутая картина мира
Сегодня с ночного небосвода исчезли звёзды. Внезапно и все. Неужели обсыпались на землю, неужели навсегда?!!
Какой-то звездец: небесам или обомлевшему мозгу...
Чревобытие
Большая часть потребительского социума — нравственно брутальные жлобы, которые алчно пожирают общее, ими вмиг приватизируемое, социокультурное пространство-время; они с первобытно-утробным чавканьем хищно утилизируют глобально-историческое и конкретно-наличное бытие, не утруждая себя простой мыслью, что это — именно общее пространство-время, общее достояние и ответственность, единая история…
Физиология потребления становится идеологией бытия, пищеварение обретает функцию мировоззрения. Картина мира обращается в витрину гедонизма.
Непорочная радость бытия
Один из летних дней далёкого детства, без даты и времени, без хронологии и твёрдых воспоминаний, не документированный ни в каких летописях и дневниках, не осмысленный и не высказанный ни в каких формах. Он — только впечатление, цельное и бескомпромиссное, как древний валун на длинной пыльной дороге. Он — чистое ощущение, ничего не ведающее о рациональности, иссушающей и гасящей непосредственную вибрацию неискушённой души…
День невечерний, и даже не день, а самое его безгрешно-чистое начало — утро не полуденное, когда краски обещанного дня уже проявились вполне, но не выцвели, не выкипели, не поблекли и не утомили, а только ещё в потенциальном раскрытии, в обещании благодатного расцвета. И до знойного, всезнающе-опытного, умудрённо-утомлённого полудня, зенита переживаний ещё необозримо далеко — почти весь день, почти вся жизнь… И потому, — первородная свежесть во всём; и бодрящая, ещё незапечатлённая новизна ещё одного сюжета, приготовленного на этот день; и ненасыщенная, неутолённая ещё жадность и острота восприятия и удивительность предстоящих впечатлений… И всё многоцветье объективного окружающего мира, и всё преднетерпение-готовность субъективного Я-восприятия этого мира — все эти рвущиеся наружу энергии распахнутого для удивления бытия, как будто, стремятся слиться во взаимном раскрытии-ощущении-постижении…
Утро неполуденное… Ещё только самое утро. Свежо, но не холодно, тепло но не удушливо жарко. Тёплая прохлада. И потому сон сладок и почти непреодолим. Но повседневность всё энергичнее хлопочет в своём привычно озабоченном ритме и проявлениях. Но не тревожит тех, кто ею сам мало озабочен… Детский сон — это особая стихия, это становление Космоса — во всём непостижимом многообразии его спиральных галактик, светил «от сотворения мира», россыпи звезд и планет — в отдельно взятой душе.
Но всё же, сон понемногу истончается, исподволь к нему примешиваются нарастающие звуки и запахи расцветающего дня. И как-то постепенно, незаметно, не вдруг, не катастрофически-резко… просыпаешься, точнее, — проявляешься в событийной ткани начатого дня. «Прорезываешься» в реальности не от проникающего в мозг истеричного звука будильника, срывающего организм в ужас и стресс; не от приснившегося кошмара «на злобу дня»; не от мысли, что вот уже, наверное, придется опоздать; не от пронзительного воспоминания, что сегодня обязательно нужно сделать гиперважное и мегаответственное дело, куда-то дойти, кому-то непременно дозвониться… Просыпаешься не по необходимости, не принудительно, не аварийно-невольно…
А проступаешь в яви постепе-е-е-енно эго-пятном на извечно пёстром холсте этого мира от полноты и избытка сил, восстановленных сном, и уже требующих излиться делом. Плавно материализуешься сознанием, входя в ритм с той глубокой и чистой «музыкой сфер», какой с определенного дня весной начинает звенеть высокое небо; от нарастающей тональности эгоистически громких птичьих пересудов под раскрытым окном; от ласково-теплого, но яркого и настойчивого солнечного луча, гуляющего по затворенным векам; от домовито жужжащих по своим витальным делам мух, уже принявшихся за свою вечную работу; от зуда проснувшегося города; от запаха свежести всеобъятного мира и… блинов, уже ждущих тебя где-то в глубинах домашнего чертога…
И вся это рождающаяся симфония повседневности входит в сознание-ощущения — «чувство-знание» — как удивительное начало ещё одной вереницы событий, наполненных безотчётным восторгом, бескорыстной радостью бытия, еще только открытого для исполнения…
И беспричинная, непроизвольная улыбка озаряет лик, высвечивая на нём волшебную картину неподконтрольного никакой мировой стихии, вне каких-либо причинно-следственных закономерностей, самодостаточного счастья. И сладкая истома охватывает тело, и неизъяснимый восторг разгоняет душу до метафизических высот ощущения от предназначенной будущности. И два чувства сопернически овладевают: так приятно, так сладко ещё немного остаться во власти неспешного сна, ибо понятие спешки заперто на задворках сознания, и, одновременно, — желание сорваться в вихрь предстоящего дела — жизни, поскорее отпить из приготовленной на сей день «чаши бытия», побежать навстречу тому откровению мира, которое, безусловно, уже вот-вот ожидает тебя, погрузиться в приятное и ещё непресыщенное восприятие всех удивительностей, всех неожиданностей, всех радостных, и просто счастливых впечатлений и переживаний.
Всё молодо, всё свежо, всё бодро и заряжено уже поджидающей радостью, актуальным восторгом, самыми неожиданными впечатлениями и неведомыми ощущениями. Столько всего нового, интересного, неиспробованного, загадочного вокруг. И от всего этого волна непосредственного удивления, непорочного блаженства, безгрешной радости открывающегося в душе бытия переполняет и рвётся наружу. Это чистая радость как энергия жизни, как неопровержимое предчувствие вселенскости, это само беспримесное, самородное счастье — непосредственное и естественное как возможность дышать и воспринимать. Как вечная Истина…